Один январский день

Сон все не шел. Часы в передней тикали все слышнее, ветер за окнами свистел все звучнее и, когда в стекло, словно крупа по столу, мелко и дробно застучал брошенный порывом снег, сон ушел вовсе. Алексей Егорович Ребушинский звучно вздохнул и открыл глаза. Светопреставление, не иначе оттепель…- ворчание слетело в пустое пространство, и ветер за окном взвыл, словно откликнувшись, снова бросив в стекло горсть сухого снега. Домашние туфли оказались холодными, ветер все свистел, снаружи где-то совсем близко что-то громко стучало, и, зябко закутываясь в стеганый халат, Алексей Егорович сдвинул штору. За окном, в подступающем утреннем сумраке, виделся город. Темные, серые силуэты домов едва читались, но было понятно, что он оказался прав, – в город явилась оттепель. Весь январь Затонск терзали морозы. Они пришли с первых дней, заставив горожан отказаться от забав и пеших прогулок. Мороз сковал реку, окрасил деревья в белый, искрящийся иней и внес коррективы в жизнь – город замер: по улицам не сновали мальчишки газетчики, лотошники; и даже извозчики, щадя лошадей, разъехались, оставив горожан без средств передвижения и видимости хоть какого-то постоянства. Город застыл, погрузившись в ранние сумерки, бесконечные ночи и морозный, убивающий все живое воздух. С начала января прошло чуть больше трех недель, но казалось, что много больше – безжизненные, похожие друг на друга дни сменялись, и казалось, превращались в одни, нескончаемые, темные, леденящие душу, сумерки. Это была еще одна странность этой зимы ( Алексей Егорович не помнил такого за всю свою жизнь в этом городе) – мороз, отсутствие событий и ни единого солнечного дня – все это казалось странным и темным, ровно таким, о чем он писал всего с месяц назад, - чем-то темным и мистическим. Что-то грохнуло за окном, так что он вздрогнул, но пальцы не успели отпустить портьеру – ветер со свистом пролетел мимо, и внезапно в стекло ударилось нечто – большое и черное. Стекло звякнуло, Алексей Егорович отшатнулся, едва не оступившись, и с губ слетело испуганно и потрясенно: - Да что за чертовщина здесь… Сердце готово было выскочить, больно и часто толкаясь в горло, пальцы задрожали, отпустив портьеру, и взгляд уперся в узкую серую полоску света. - Ох ты, господи, да что ж это было… Собственный испуганный тон не слишком понравился, и Алексей Егорович одернул халат, снова подступил к окну и выглянул. Внизу под окнами лежала большая черная птица. Ветер вымел начисто дорожку, и теперь отчетливо виделись распластанные по белому черные крылья и свернутая набок голова с огромным разверстым клювом. - Дурной знак, – губы снова дрогнули, выговорив два коротких слова, озноб пробрал до костей, и взгляд растерянно скользнул по спальне – ложиться и пытаться уснуть теперь казалось немыслимым. Страх уже отступил, и сейчас ему казалось, что повел он себя весьма глупо. - Это все погода, бред какой-то, тьфу ты, господи…Ефиим! Алексей Егорович пришел в себя и последнее выкрикнул, уже выступив в коридор. В коридоре было темно, холодно, и когда из-за угла выступила темная фигура, раздражение было велико. - Что стряслось-то? – послышался глухой, сиплый тон и ответ вышел раздраженным: - Ворон там, на улице, едва окно не разбил, валяется на дорожке, убери да свет зажги - темно, как в гробу! - Ну, в гробу не бывал, не знаю, а электричества нету, видать стряслось что…как водится…Ворон, говорите,…в стекло…дурной знак… - Ты языком-то не трепи - чушь несешь... свечей тогда, да собираться буду… - Сейчас лампу вынесу да выйду гляну. Вы куда в такую рань-то собрались… - Все, все! Дорогу мне еще закудыкай! Дела у меня. - Ну-ну, дела, так дела, – Ефим прошаркал мимо, к выходу, подсвечивая себе огарком, и обернулся уже от порога: – В столовую приходите, как облачитесь, там все готово уже…не спалось… Ветер ударил в дверь, не дав открыть, и Алексей Егорович на мгновение засомневался в себе – все это утро уже казалось странным. Ефим вернулся, когда он уже вышел в столовую, и сообщил, что никаких мертвых птиц поблизости не наблюдается. Алексей Егорович готов был поклясться, что птица, на которую он смотрел из окна минутами ранее, была мертвее мертвых, но спорить с Ефимом не стал, дабы не показаться испуганным, однако внутри что-то неприятно задрожало. Ефим что-то говорил о погоде, о том, что в городе черт те что происходит, что природа словно наказывает их за что-то, явив теперь вместо мороза странную оттепель, но слушал Алексей Егорович вполуха. Видение черных распростертых крыльев и неловко вывернутой длинноклювой головы никак не желало убираться из рассудка, но мысль о возможности вырваться из морока, в который впал город, оказалась сильнее страха. Вчера Аглая Львовна, с которой он нос к носу столкнулся на безлюдной улице, поведала ему весьма интересную новость. Она не хотела говорить и рвалась пройти мимо, но весь ее обеспокоенный вид говорил об одном - случилось нечто из ряда вон. Алексей Егорович умел говорить так, как нужно, и через пять минут, то ли окончательно околев от мороза, то ли решив, что большого урона не будет, Аглая Львовна рассказала о причине взволнованности – исчезла одна из девушек. - И ведь, что самое удивительное - никто не сознается: куда, с кем, кто приходил, куда увел,- то ли бояться все, то ли врут, но…нет ее нигде. И ведь всего два дня, как прибыла… Аглая Львовна не договорила, но Ребушинский тонко уловил в ее тоне сожаление. Сожаление не о том, что собственно случилась пропажа человека, а о том, что пропал дельный товар. Но что-то в ее тоне насторожило. Что-то еще, беспокойное, темное сквозило в тоне этой сдержанной на эмоции мадам. Она, похоже, пожалела об этой своей минутной слабости, смешалась, что было не менее удивительным, и поспешила в участок, но дело уже было сделано – он узнал нечто интересное. За месяц в Затонске не случилось ни одного мало мальски интересного события – мороз спутал все праздничные планы и даже обещанный бал не случился – Вишневские не приехали по причине изменения в расписании поездов. Не было привычных гуляний, не было балов, и последние три дня Алексею Егоровичу по явлению в издательство хотелось взвыть – писать было решительно не о чем. Вчерашний вечер и эта встреча внесли некую крохотную надежду на то, что жизнь таки решила вернуться, пусть даже и таким, не слишком светлым поводом. - Да и черт с ним со всем, – пробормотал Алексей Егорович, припомнив все это вместе взятое, и решительно толкнув дверь, вышагнул наружу. Дверь со стуком захлопнулась, прибитая новым порывом ветра, и, подняв повыше воротник, Ребушинский сошел с крыльца, оглядывая окружающий мир. В этом мире произошли явные изменения – еще вчера казавшийся незыблемым, замороженным намертво, снег осел, съежился и потемнел. Взгляд успел выхватить мокрые, блестящие от воды ступени, но звук откуда-то сверху отвлек, обдав душу холодом – он узнал это каким-то шестым, необъяснимым рассудком чувством. Оно проявилось мгновенно и, через считанные секунды Алексей Егорович стоял в пяти шагах от крыльца, с трудом осознавая произошедшее. Рука неосознанно потянулась, и Алексей Егорович не понял сам, как это получилось, но потрясенный рассудок наконец-таки, прояснился, уловив собственное движение: пальцы, собранные в щепоть мелко, неумело крестили лацканы пальто, а взгляд никак не мог уйти от груды наледи, ворохом рассыпанной на крыльце. С крыши сорвался огромный смерзшийся пласт снега и льда, и промедли он еще секунду…- эта мысль заставила дрогнуть, и Алексей Егорович попятился, все еще совершая скрещенными пальцами эти странные мелкие, непохожие ни на что движения. Он глубоко вдохнул, поперхнулся, потрясение отпустило, дрожь в коленях исчезла, и Алексей Егорович огляделся. Дорожка – мокрая, в лужицах подтаявших следов, была пуста, и мысль, уже осознанная, прозвучала в рассудке досадливо: - Обманул, поди, шельма. Алексей Егорович и мысли не мог допустить, что мертвая птица привиделась, и решил, что Ефим таки обманул, просто выбросив труп подальше, – теплыми свои отношения с дворником Алексей Егорович, назвать, не мог. Апартаменты – так гордо именовались три комнаты первого этажа маленького особнячка неподалеку от городского парка. Вторую половину первого этажа занимал местный преподаватель естествознания, а второй этаж и вовсе пустовал. Жильцы здесь не задерживались надолго по причине высокой платы и невеликого достоинства жилья. Хозяин особнячка проживал в Петербурге, делами особо озабочен не был, и с течением времени в прислуге остался один дворник, совмещающий в себе должности истопника и всего прочего с превеликим трудом. В апартаментах вечно было сыро, холодно и электричество регулярно гасло. Алексей Егорович время от времени подумывал о том, чтобы съехать, да так и не успел – с появлением в городе нового начальника сыскного жизнь забила ключом, и бытовые проблемы докучать перестали. Алексей Егорович остановился настолько резко, что покачнулся, – эта мысль снова показалась странной. Она еще не оформилась до конца, но ему и не нужно было облекать это в слова. Это не было мыслью, как таковой. Это было чем-то иным, чем-то средним между догадкой, интуицией и утверждением. Та осень тоже казалась странной – теплой, сухой и холодной, влажной – с резкими переходами из осени в лето и обратно. Эти странности в природе начали проявляться с появлением в городе ссыльного чиновника по особым поручениям и с его исчезновением не закончились, обратившись в итоге всей этой драмы небывало долгими, лютыми морозами. Что послужило появлению этих странных мыслей, связавших все воедино и замкнувшимися на одном человеке, Алексей Егорович не знал, но все эти размышления, явившиеся из ниоткуда, были неприятными. За этот длинный ледяной месяц он передумал о многом, и многое из того, о чем вспоминалось, ему хотелось бы забыть. Парк неожиданно закончился и он с удивлением обнаружил, что сам того не заметив, двинулся снова и уже добрался до центра. В окружающем мире снова произошли изменения - ветер, еще недавно сбивающий с ног, затих, словно его и не было. Алексей Егорович с удивлением оглядел парк – еще вчера белые, замороженные деревья, тянули к небу черные, мокрые ветки, отбрасывая причудливые тени в растекшиеся по натоптанным дорожкам лужи и по затылку снова словно прошелся холодный ветерок – с неба, сквозь тонкую дымку облаков, светило неяркое, зимнее солнце. В любых других обстоятельствах этот факт порадовал, но не сегодня - сейчас это показалось не менее странным, чем все остальное. Тонкий, веселый звук снова заставил вздрогнуть и Алексей Егорович с мрачным изумлением вскинул взгляд – по веткам близлежащих кустов споро скакали воробьи. Взгляд скользнул выше, и сердце остановилось – в небе над парком, безмолвно, словно в жутком театре теней, парила стая птиц. Они кружили, изредка взмахивая черными крыльями и то, что эти птицы, собравшись в огромную стаю, кружат безмолвно, выглядело пугающе. Алексей Егорович стоял, не в силах отвести взгляд от этой странной картины и на ум явились собственные слова из недавнего прошлого – город в черной воронке. Он написал это за несколько дней до развязки истории, которая занимала его долгих полтора года и история эта так же, как и недавние мысли, была связана с одним и тем же человеком – Яковом Платоновичем Штольманом. - Свят, свят, свят…Да что ж это деется, хоспаде исусе…- послышалось рядом чье-то изумленное бормотание и Алексей Егорович обернулся – оборванная нищенка широко осеняла себя крестом, глядя в небо над парком. Ребушинский отступил в сторону, молча, прошел вдоль дома и свернул, наконец, на центральную улицу. Он шагал и ни о чем не думал – старался не думать, но неприятная картина так и виделась перед глазами – странное, светло серое, словно залитое сверху желтизной, небо и огромная стая черных птиц, безмолвно кружащих над верхушками черных, мокрых деревьев. В заведение маман он вошел в совершенно непонятном для себя состоянии и карлик, моментально поднявшийся со ступенек, взглянул обеспокоенно. Алексей Егорович внутренне передернулся, но взял себя в руки и спросил, на месте ли хозяйка, изо всех сил стараясь казаться равнодушным. - Нет ее, убылис, куда, говорить не велено. Никомусс. – по обыкновению растягивая слова, равнодушно высказался карлик и Алексей Егорович, взглянув в его лукавое лицо, не стал задавать вопросов, без слов вытянув бумажник. Он не любил этого странного, много себе позволяющего, калеку. Под взглядом темных, внимательных глаз Алексею Егоровичу всегда было неуютно. Этот человек словно видел его насквозь и знал, о чем он думает, что было всегда неприятно – Алексей Егорович Ребушинский не любил людей, считающих себя умнее его самого. Себя он почитал человеком умным, умеющим извлечь пользу из чего угодно и из любой тривиальной ситуации сделать сенсацию, пользуясь лишь данным от природы умением сочетать слова, намеки, домыслы и, незаметно для читателей, преподносить это, как факты. За последние полтора года ему удалось больше чем в два раза увеличить тираж и заработать приличные деньги, продавая статьи в столичную прессу. Все эти статьи были практически на одну тему и так или иначе касались человека, о котором Алексей Егорович тоже старался не вспоминать. Анна Миронова ни разу не напомнила о себе и не появлялась в городе после кровавой развязки неясной шпионской истории, упоминать о которой ему, Алексею Егоровичу Ребушинскому запретили в весьма возмутительной форме – явление человека, якобы представителя цензурного комитета ему тоже хотелось бы забыть, как страшный сон. Бумажка, хрустнув, исчезла в чужом жилетном кармане, и Алексей Егорович услышал прежде, чем успел задать вопрос: - В участок убылисс, а что до девицы, так и говорить не о чем, подобрали, обогрели…а она отплатиласс…Исчезла, как и не было… С этими словами, прозвучавшими странновато, без растяжки и без этого, словно нарочно добавляемого шипения, карлик легко поднялся со ступенек и без слов шагнул вверх, всем своим видом дав понять, что разговор окончен. Алексей Егорович едва не сплюнул под ноги – заплатить такие деньги за ничего, было опрометчиво, но поделать ничего было нельзя и, с трудом удержавшись от возмущения, он вышел на крыльцо. Сырость пахнула в лицо ветерком и Ребушинский, поежившись, сошел со ступеней, осторожно ощупывая ногой мокрую, скользкую мостовую и пытаясь решить, куда отправиться сейчас. Город оживился – еще вчера пустая, замороженная, белая улица, стала иной. Дома словно потемнели, оттаяв от инея и стены, словно провалами, зияли огромными, влажными пятнами, мостовая покрылась грязным, сбившимся колесами экипажей в черные, залитые водой колеи, снегом и люди, запрудившие вчера еще безжизненное пространство, смотрелись незнакомо, так, словно и сам этот город и эти люди, виделись впервые. Алексей Егорович с минуту вглядывался во все это, поражаясь собственным мыслям, но интерес оказался сильнее философии – он поправил котелок, поднял воротник и зашагал в сторону полицейского управления, размышляя о странностях этого, едва успевшего начаться, дня. Этот ледяной, застудивший и заставивший город замереть, январь, не стал для Алексея Егоровича временем переосмысления существования, но не думать о том, что было, не выходило – прошлое возвращалось. Какие-то события из него были неприятны, какие-то уже казались нелепостями, но отрицать то, что времена были интересны, было бы весьма глупо и постоянно возникало странное, неясное сожаление. Он не жалел о том, что случилось, жаль было одного – того, что вместе с исчезновением Штольмана в городе словно закончилась жизнь и он снова обратился тем, чем был – серым, ничем не примечательным городком на огромной карте Империи. Алексею Егоровичу не было жаль этих людей - ни Штольман, ни Анна Миронова не вызывали в нем теплых чувств. Первый всегда казался заносчивым, глядевшим на него, Алексея Егоровича Ребушинского с неким столичным высокомерием, вторая напоминала ему о неприятном - о том, что случилось в подземелье старого кладбища. И если к высокомерию Штольмана он привык и старался не замечать, в глубине души удивляясь подобному поведению, то происшествие в подземелье отзывалось больнее – высота собственного падения оказалась слишком высокой. Не то, чтобы ему было стыдно, Алексей Егорович давно отвык испытывать что-то похожее, но осознание того, что человек, видевший это, об этом не забыл – было неприятно. Они стоили друг друга – столичный ссыльный, изображающий из себя корифея сыска и поставивший себя так, словно явившись, сделал этому городу одолжение и местная сумасшедшая, почитающая себя ясновидящей и вмешивающаяся во все, во что считала нужным вмешаться. Слух снова уловил уже знакомый звук и Алексей Егорович, сам от себя не ожидая, мгновенно метнулся к середине мостовой, едва не сбив с ног какую-то даму. Дама вскрикнула от неожиданности, но он даже не обернулся, глядя на источник звука – с крыши гостиницы, прямо на козырек над входом рухнула наледь. Послышался треск и козырек, не выдержав веса, отклонился в сторону, качнулся, словно задумавшись, завис на мгновение и с оглушительным треском, больше похожим на взрыв, рухнул вбок. Раздражение, вызванное мыслями о несовершенстве иных и себя, мгновенно ушли и Алексей Егорович выдохнул, снова ощущая странное – незнакомую, неясную тревогу. - Пойдем, поглядишь, а…- послышался тонкий, детский голосок и Алексей Егорович очнулся, оглянувшись. В трех шагах от него, по другую сторону мостовой стояли двое мальчишек. Один, маленький, в огромной, явно чужой, шапке, стоял, запрокинув голову и лица его не было видно, но другой выглядел весьма странно, и где-то в глубине сознания снова пролетела мысль о том, что утро это наполнено чем-то странным – незнакомым и неведомым. Второй мальчик был старше, гораздо выше и его лицо Алексей Егорович рассмотрел отлично – чистое, бледное с прямым, аккуратным носом и тонкими, высокими бровями. Лицо абсолютно не вязалось с одеждой – большими, подмокшими понизу валенками, грубыми брюками, заправленными в широкие серые раструбы валенок и мешком висевшим на узких плечах серым, подпоясанным пестрым пояском, пальто. - Ты зачем здесь, Ванечка, ты же дома должен быть, посмотри, непогода какая, простудишься и как тебя мать только отпустила… - тон оказался еще более странным, чем вид и Алексей Егорович заметался, не в силах оценить то, что видел, и, не осознавая, куда податься в первую очередь – даму, недовольно отряхивающую юбку, он тоже узнал. - Маманя в церкву ушла, Тимофевна пришла, сказала отец Федор всех зовет…а робяты пришли, позвали на реку, Мишка с Егоркой, ну мы и пошли, а там…страх лютый… - Тихо. Пойдем, домой отведу, и не смей выходить, покуда мать не вернется, а к робятам твоим сам схожу, где они? – старший мальчик взял маленького за руку и потянул вдоль дома, быстро оглянувшись вокруг. Слово « робяты» было сказано с явной иронией и Алексей Егорович, поразившись этому факту, замер, напряженно вслушиваясь, однако, ничего слышно не было – мальчик, говоривший странным тоном и странной речью, на удивление быстро шел вдоль улицы и очень тихо что-то говорил маленькому, крепко держа его за руку. Мальчик держался невероятно прямо, развернув плечи, убогая одежка на нем выглядела лишней, и легкий наклон головы при разговоре, тоже смотрелся не менее странно. Алексей Егорович не мог отвести взгляд от этой необычной пары и никак не мог понять, что еще не так в этих детях. Какая-то мысль пыталась пробраться сквозь неясные догадки и ощущения, но додумать ее он не успел. Женский голос что-то невнятно бормотнул совсем рядом и Алексей Егорович отвлекся, шагнув вперед: - Постойте, постойте, уважаемая, всего пара вопросов! Дама дернулась, рукав едва не выскользнул из пальцев и Ребушинский, подступив ближе, ухватил рукав покрепче и высказался, пока девица не успела возмутиться: - Спокойно, всего пара вопросов, я и заплатить могу, что за девица пропала, откуда взялась, такая загадочная история и думаю, вы точно в курсе событий… - он дважды попал в цель – возмущение на смазливом личике превратилось в заинтересованность, а грубая лесть вызвала удовлетворенное выражение собственной значимости. Алексей Егорович, чувствуя себя превосходно, потянул девицу к стене и, вынув бумажник, уже без слов, взглянул в лицо неожиданной удаче. Лизонька стрельнула глазками в прохожих и заговорила, быстро, громким, суетливым шепотом: - Так неизвестно ничего, маман ее на улице ночью подобрала, едва не околела девица-то и как в тепло попала – уснула разом. А нас до нее не допущали – ни вечером, ни назавтра, только одним глазком и видала, худая, как вобла сушеная и будто не в себе… - А чего это маман в мороз ночью то на улице делала? – Алексей Егорович едва не выругался вслух – при общении с этой девицей у него неосознанно выходило говорить в тон и это вечно раздражало. Однако вопрос он задал правильно – девица, словно споткнулась, уставилась в ноги и забормотала ахинею: - А вот это я не ведаю, да и времени не было смотреть, да и наше ли дело, за маман следить…Пропала и пропала, как пришла, так и ушла, может сгинула где…а может того и хотела…- последнее Лиза произнесла с каким-то благоговейным ужасом, но настолько неискренне, что Алексей Егорович поморщился – девица, явно, сообразила, что сболтнула лишнее и поняла, что ничем хорошим ее излишняя говорливость, не обернется. Все это было досадно, но он был доволен и этим – дело грозило обернуться чем-то весьма необычным. Алексей Егорович сунул монетки в аккуратно выставленную ладошку и через мгновение уже смотрел в спину уходящей девицы – удалялась Лизавета весьма резво. Вокруг кипела жизнь. Город словно встряхнулся от спячки и радовался окончанию этого сурового забытья – пролетки летели одна за другой, разбрызгивая из-под колес черную кашу, люди гомонили, обмениваясь впечатлениями о природе оттепели, сообщали друг другу новости, произошедшие за это вынужденное забытье, и бесцельно сновали из лавки в лавку, просто ради того, чтобы почувствовать жизнь. Эта, последняя мысль, была весьма удачной, и Алексей Егорович ухмыльнулся себе – все же его репортерская речь не претерпела видимых изменений, не застыв вместе с природой. Запомнив фразу, Алексей Егорович осторожно двинулся вдоль мокрого тротуара, размышляя над тем, что увидел и услышал. История была занятной. За время знакомства, он неплохо изучил хозяйку борделя. Иногда, ему казалось, что они похожи - излишней любовью к ближним, мадам не страдала и упрекнуть ее в отсутствии ума и смекалки он не мог. Эта дама была расчетливой, холодной и циничной, что тоже делало их похожими, но не давало шанса на доверие – и он сам и эта особа были, что называется, себе на уме. То, что она сказала ему о девице, объяснялось только одним – сыграл фактор неожиданности. Аглая Львовна не ожидала встретить его, была очень озабочена происшествием и не сдержалась случайно – он хорошо помнил досадливое выражение на ее лице. Так или иначе, он узнал секрет, но рассчитывать на дальнейшую откровенность было глупо – и то, о чем поведала Лизавета, было тому подтверждением – история была темная, запутанная и действительно, тайная. Алексей Егорович был уверен в том, что в полиции хозяйка борделя рассказала совсем иную историю, и теперь его просто распирало от желания докопаться до истины. Погода уже не казалась мерзкой, странные природные явления не казались странными и свои утренние, тревожные мысли, уже казались нелепыми – жизнь налаживалась, и Алексей Егорович ощущал это всем существом. Азарт, охотничий, собачий инстинкт репортера вернулся вместе с этой оттепелью, и этому нужно было только радоваться, отбросив непонятные, лишние мысли. Где-то совсем рядом хлопнула дверь, и Ребушинский попятился, проворно, насколько смог, отступил и прижался к стене – мимо, высоко подняв голову, проплыла хозяйка борделя. Она всегда так ходила по городу – подняв лицо и расправив плечи и ее поведение было объяснимо – мало кто из добропорядочных горожан был готов к общению с ней, еще меньшее количество, было готово любезно поприветствовать и общение это продемонстрировать публично. Аглая Львовна проплыла, глядя куда-то выше линии горизонта, Алексей Егорович одернул пелерину и невозмутимо выступил из подворотни, размышляя, куда направится в первую голову – пойти ли в трактир, послушать, о чем судачат горожане или дойти до участка и попытаться выяснить хоть что-то о своем интересе. Взгляд прошелся по шевелящейся, гудящей улице и замер. Удача, явно была сегодня на его стороне – к двери трактира уверенно двигалась знакомая фигура. Ноги сами шагнули вслед, Ребушинский, оскальзываясь, поспешил, не выпуская фигуру из вида и чувствуя ликование – он знал, что с этим человеком всегда можно договориться. Малый был невеликого ума, но при виде бумажника расцветал буйным цветом. Трактир был битком набит посетителями. Для столь раннего часа это было странно, но сегодня странным не казалось – горожане радовались отступившему безвременью. Ребушинский покрутил головой, выискивая взглядом серую шинель Синельникова и, заметив искомое, поспешил – уселся незадачливый полицейский весьма далеко, в дальний угол, закутком выдававшийся к черному выходу. - Водки, любезный – бросил Алексей Егорович, не глядя и, уже опустившись на лавку, вздохнул с облегчением – Синельников кивнул, изобразив подобие улыбки. Алексей Егорович не стал испытывать судьбу и, быстрым шепотком изложив накопившиеся вопросы, многозначительно опустил на стол бумажник. Синельников некоторое время разглядывал бумажник, явно складывая в голове то, что можно высказать без ущерба для себя и Алексей Егорович терпеливо ждал, прислушиваясь к гудящему за спиной, трактиру. - Сызмальства такого не упомню, чтоб в январе текло, этак и река вскроется… - Да уймись ты, Семен, чего мелешь-то, морозы стояли такие, что до дна проморозило. Вскроется, ага, щас… - А вороны? Ты видал? - Ну видал и че? Вороны и вороны, они завсегда в оттепель в стаи сбиваются, ничего такого. - Ничего, говоришь, а чегой-то тогда Отец Федор народ собирает? Моя, эвон, уже побегла, да и нам не мешает, пойдем, послухаем, нехорошо на душе-то… - Нехорошо так иди, никто не держит, делать боле нечего, среди недели попов слухать, я своей сказал, чтоб дома сидела. Набрешут черт-те чего, трясучка одна, от попов твоих, иди, иди, а то без тебя там…всех чертей разгонют. Голос за спиной звучал пьяно и насмешливо и в ответ ничего не послышалось. Послышался звук шаркнувших сапог и шагов – собеседник не счел нужным отвечать. « В церкву пошла» - припомнился тоненький детский голосок, и Алексей Егорович ощутил беспокойство – второй раз за утро он слышал о том, что Отец Федор желает о чем-то сообщить горожанам. Насмешник за спиной был прав – собирать людей в будний день, да не в праздник, звучало странно, но в отличие от насмешника, Алексей Егорович почуял неладное. Отец Федор был человеком сложным. Он был неглупым, строгим, умеющим управлять непростым церковным хозяйством, владел даром убеждения, но было в нем что-то, что пугало – отец Федор был фанатично предан своему делу. Алексей Егорович Ребушинский и о себе мог сказать что-то подобное, и это не было неправдой – ради дела он мог поступиться чем угодно, но фанатизм отца Федора имел иное свойство. Алексей Егорович был убежден, что ради принципов отец Федор способен на все. Он сам, как истинный газетчик, был способен на многое и имел свои слабости. О них он знал и не считал их чем-то из ряда вон – он был трусоват и от страха мог совершать нелепости, был напорист, поступаясь многими принципами, но не был способен на убийство – в этом он был уверен. В отношении отца Федора он был уверен в другом – будь отец Федор представителем инквизиторской церкви, он проявил бы себя настолько жутко, что его имя навсегда осталось в истории. - Вот дурень…и водку оставил – послышалось позади, Алексей Егорович отвлекся от мрачных мыслей, перевел взгляд на объект внимания и остолбенел – Синельников невозмутимо трапезничал. Он не смотрел Ребушинскому в лицо, отхлебывая чай, пережевывая сайку, и лениво окидывая взглядом пространство за спиной Алексея Егоровича. Смутная тревога в секунду оборвала летящие в рассудке мысли, и репортер понял свою оплошность – всем своим видом Синельников давал понять, что деньги требуются вперед. Алексей Егорович отбросил тревогу и, осторожно вытянув купюру, подсунул ее под блюдо с сайками. Синельников едва заметно кивнул, отхлебнул из стакана, отвел взгляд и тихо, быстро высказался: - Так нет никакого дела. Мадам сказала, что всё недоразумение, мол, записку девица оставила, да нашли не сразу. Уехала она, адреса не оставила. Претензий нет. - То есть… как?!- разочарование было велико и сдержаться не вышло. Он отлично помнил, как и каким тоном Аглая Львовна говорила об этом – взволнованно, странно для нее и то, что сказал сейчас Синельников, не укладывалось в то, что он знал. Синельников, однако, никоим образом не отреагировал на этот эмоциональный выплеск - он невозмутимо пожал плечами, вытянул из-под блюда бумажку и добавил, не глядя: - Дело закрыто. На этом – все. Возражать было бесполезно, Синельников, похоже, сам верил в то, о чем говорил – выглядел он весьма самодовольно. Потрясение уже унялось, мысли приобрели четкость, и Алексей Егорович, подхватив стопку, поднялся, не удостоив Синельникова взглядом – поверить в подобный исход дела мог только идиот. Водка горячо разлилась внутри, Алексей Егорович содрогнулся и отправился к выходу, размышляя об услышанном. Он мог понять полицмейстера – Трегубов устал от бесконечной череды трагедий и то, что первым делом после долгого затишья оказалось дело о пропавшей проститутке, не вызвало энтузиазма – оно было скорее скандальным, чем требующим внимания. Алексей Егорович вышел за дверь и остановился на крыльце – теперь идти в участок было незачем, говорить о закрытом деле было бессмысленно, однако интересным оно быть не перестало, напротив, теперь оно казалось таинственным, если не тайным и требовало аккуратного подхода. Образ таинственно пропавшей девицы не выходил из головы. « Худая, как вобла сушеная…и не в себе…» - вспомнился быстрый говорок девицы из борделя. Это описание слегка выбивалось из представлений о девицах из борделя и снова наталкивало на мысль о том, что дело это весьма непростое. По всему выходило, что пару дней назад, ночью, Аглая Львовна за каким-то лешим вышла на мороз и в пустом, вымершем и вымерзшем напрочь городе, обнаружила новую девицу. Алексей Егорович в задумчивости осторожно брел в сторону неказистого здания редакции и это медленное перемещение по скользкому, залитому водой тротуару, начинало раздражать. - Подвинтесь маленько, господин хороший – послышался звонкий мальчишеский голос, в плечо мягко толкнули, и возмутиться Алексей Егорович не успел – мимо, ловко лавируя между прохожих, по ледяному, мокрому тротуару пролетел мальчишка, подручный дворника. Без шубейки, в сдвинутом на затылок картузе и с ведром в руке. Мальчишка споро орудовал совком, посыпая лоснящийся водой тротуар и, Алексей Егорович, удовлетворенно хмыкнув, ускорил шаг. Вместе с твердостью шага вернулась уверенность в мыслях, и в свое святая святых, он вошел, пребывая в бодром расположении и точно зная, что следует сделать первым. Алексей Егорович окинул взглядом комнату и снова ощутил удовлетворение – он не напрасно прибавил жалованье своему единственному конторскому служащему – в редакции было тепло, светло и на столе аккуратными стопками лежали газеты. Стопок было две – в одной свежий номер детища его самое, Алексея Егоровича Ребушинского, а именно, ежедневник « Затонский телеграф», в другой – петербуржская пресса. За время, прожитое в этом городе, Алексей Егорович привык к тому, что столичные газеты доходили сюда с опозданием в разное количество дней, но был доволен и этим – иные жители Затонска вовсе не имели возможности изучать столичную прессу. Он на мгновение задумался, стоит ли заняться чтением сейчас или же отложить это дело до лучших времен и вторая мысль показалась вернее – сейчас у него не было времени на то, чтобы отвлекаться, а пролистывать наскоро, как это делают все, Алексей Егорович не любил. - Чаю, Алексей Егорович? День добрый! – послышалось позади, и он вздрогнул – каким бы исполнительным ни был этот человек, его умение подкрасться беззвучно, всякий раз пугало. - Добрый – отозвался Алексей Егорович, с неудовольствием глядя на долговязую фигуру. Вышло грубовато, но действенно – чай в чайной паре появился через пару минут. К чаю и удовольствию Алексея Егоровича были поданы пышки на белой, невесть откуда взятой тарелочке и, отхлебнув горячего, Алексей Егорович подумал, что день сегодня, действительно, хорош. Служащий испарился, беззвучно прикрыв за собой дверь подсобки и Алексей Егорович, неторопливо поглощая второй незапланированный завтрак, принялся за самое интересное – расклад в уме полученной информации и стратегии дальнейших шагов. В этом деле спешить было нельзя. Алексей Егорович уже пожалел о том, что зашел в бордель. Он прекрасно знал, что этот странный уродец непременно доложит о его визите и свой просчет был досаден, но исправлять что либо было поздно. Алексей Егорович шкурой чувствовал сенсацию. Он сам не знал, откуда это чувство приходило, но всегда, всякий раз чувствовал, когда очередная история должна была оказаться не просто банальной провинциальной историей, а тем, что он называл историей с историей. Мысли внезапно перепутались. Эти, последние, казались и вовсе бессмысленным бредом, и Алексей Егорович тряхнул головой, отгоняя некстати подступившую сонливость – эта длинная прогулка, водка без закуски и бессонная ночь сыграли свою роль – попав в тепло, ему нестерпимо захотелось спать. Алексей Егорович поднялся, стряхнул с рукава крошки и подступил к окну. Свет за окном не изменился – странное, туманное солнце рассеянно освещало улицу, и этот мягкий свет отражался в расплывшихся лужах. За тот час, что он провел в своих изысканиях, заметно потеплело – дворники энергично, с каким-то особенным азартом, убирали с тротуаров превратившуюся в рыхлую кашу, наледь, с крыши тянулись вниз тоненькие, блестящие ручейки и люди, проходящие мимо, улыбались, то и дело запрокидывая лица в небо. Столько довольных, улыбчивых лиц в один день и в одном месте Алексей Егорович не помнил давно, но хорошо помнил последний день перед тем, как город замер. Мороз подступил еще накануне, в тот суетливый, не менее странный день, но за событиями и суетой тогда был почти незаметен. Тогда Алексей Егорович, ровно, как сегодня, разрывался на части, не в состоянии решить, где стоило быть в первую голову – пойти ли в участок и выведать что-то там, отправиться ли к доктору Милцу, волшебным образом выпущенному из-под ареста или же навестить Мироновых. Последнюю идею он тогда отмел тотчас – унизительную встречу с адвокатом он запомнил надолго. Оставалось два места и, покуда, Алексей Егорович решался, идти никуда не пришлось – явился некто, представившийся инспектором цензорного комитета из Петербурга и, недвусмысленно дал понять, что Алексей Егорович должен забыть обо всем, что касается всех участников, произошедшей накануне драмы. Тогда он за версту чуял, что этот человек не тот, за кого себя выдает, но возражать было немыслимо – держался посетитель настолько уверенно и высокомерно, что не оставалось никаких сомнений в высоте чина, и Алексей Егорович благоразумно промолчал. Опасность он всегда угадывал безошибочно и знал, с кем и как говорить можно, а с кем стоит промолчать ради собственного блага. Именно поэтому его вечно раздражал Штольман – этот, опущенный на землю и затолканный в провинцию, господин вел себя так, словно ничего этого не случилось. Алексей Егорович, зная все обстоятельства появления Штольмана в Затонске, пытался время от времени поставить его на место, обращаясь так, как должно к такого полета птице, но тот, всякий раз с высокомерием аристократа, упирался в свое. Это свойство одновременно раздражало и вызывало некое подобие уважения. Что пересиливало, Алексей Егорович не знал, однако зла, такого, каким закончилась история начальника сыскного, он ему не желал. Алексей Егорович был уверен в том, что Штольман мертв. В тот, день, следующий после кровавой развязки, после явления странного визитера и наблюдения за тем, как город погружается в леденящий холод, он долго размышлял над этим и пришел к печальному выводу. Печальному, поскольку, как бы то ни было, но благодаря Штольману ему, Ребушинскому, было о чем писать, ибо интересных дел, тайн и прочих вещей, заслуживающих внимание горожан, за эти полтора года случилось немало. - Это что еще такое? Вы в своем уме?! Этот номер не должен быть продан. Уничтожить, немедленно! Впрочем, нет…Я заберу это с собой. Здесь все? И набор уничтожить. Это в ваших интересах. Эту тираду Алексей Егорович запомнил навечно – так нагло и непререкаемо с ним не говорили никогда. Тогда он и словами ответить не смог – человек сгреб со стола стопку свежих номеров, убрал в портфель и мгновенно направился к двери, едва щелкнув замками и, уже от двери, едва кивнул, не глядя – Честь имею. Именно эти два слова, прозвучавшие в абсолютной тишине тогда дали понять Алексею Егоровичу о том, что он избежал фатальной ошибки. Человек забылся и попрощался так, как привык, но это было неважным – он забрал с собой то, что могло положить конец репортерской карьере Алексея Егоровича Ребушинского – это он тогда осознал ясно. За этот долгий месяц безвременья никто, ни словом, ни делом, не напомнил о том, что здесь случилось. Не было новых людей, Затонск не посещали ни петербуржские чины, ни прочие. Сюда не приехал ни один репортер и Алексей Егорович не получил ни одной телеграммы с просьбой осветить дело об убийстве князя Разумовского или о медиуме Анне Мироновой. Когда-то это было обыденностью, Алексей Егорович с радостью пересылал курьерской почтой статьи или выезжал сам и эта внезапная потеря интереса, тоже говорила об одном – дело было важным. Настолько, что о нем было указано не упоминать. Все это вместе взятое подтверждало теории Алексея Егоровича о том, что он чудом избежал опалы и о том, что судьба начальника сыскного была трагической. Он думал обо всем этом какое-то время и с течением дней, постепенно, начал забывать, забывать и успокаиваться. Однако затишье оказалось затяжным. Временная бездеятельность сводила с ума – но каждый день, невзирая на лютый мороз, он приходил сюда и каждый день слышал одно и то же: - Тихо. Так тихо, что странно. Со временем эта фраза набила оскомину, человек, подававший ему чай, это понял и, с какого-то серого дня принялся просто отрицательно качать головой, молча ставить чай и уходить в подсобку. По странному стечению обстоятельств, нанял Алексей Егорович этого человека в тот самый, злополучный день накануне, в тот день, когда утром, свернув за угол, увидел у гостиничного крыльца две полицейские пролетки и толпу зевак, в день, изменивший все. Что-то ярко блеснуло в глаза, у самого лица и Алексей Егорович отшатнулся. Послышался звон, хруст, еще одна яркая молния света мелькнула перед глазами и, уже понимая, что происходит, Алексей Егорович подступил ближе и взглянул за стекло – на грязном, черном булыжнике тротуара матово светились ледяные брызги – с крыши сорвались сосульки. Это происшествие неприятно напомнило обо всем, случившемся с утра, но заставило очнуться и, взглянув на часы, Алексей Егорович всплеснул руками: - Господи боже ж ты мой! Часы отозвались одним, медленным, тягучим звуком и Алексей Егорович, влезая в пальто и оправляя пелерину, отбросил ненужные мысли и воспоминания – он уже решил, куда следует отправиться сейчас.