Один январский день

      Он шел, не оглядываясь по сторонам. Взять извозчика не представилось возможным – там, где было малолюдно, снег превратился в густую, высокую кашу и ни один извозчик не согласился ехать по такому бездорожью. Перспектива идти полгорода, оскальзываясь в этой мерзости, была неважнецкой, но иного выхода не было и Алексей Егорович, сплюнув, подался пешком. Путь показался в три раза длиннее, чем был на самом деле и когда он, чертыхаясь и отряхивая осыпавшийся комками снег, вошел внутрь, хотелось выругаться, грязно и громко.       Дверь за спиной со скрипом, затворилась и вскинув взгляд, Алексей Егорович замер в изумлении, позабыв о раздражении – здесь, в крохотном здании уездной больнички, царил хаос. По маленькому, расходящемуся в обе стороны узкими коридорами, холлу, сновали люди в белых халатах, тут же толпились болящие вперемешку с посетителями, но главным было не это. Койки – было первым, что бросилось в глаза. Их не было в холле, ибо пространство было настолько мало, что ставить здесь было некуда, но в коридорах койки стояли вдоль стен, оставляя узкие проходы палатных дверей и пространства до противоположной стены.       Здесь было не просто тепло – было душно и Алексей Егорович, не понимая себя, машинально расстегнул пуговицы пальто и вытянул шарф – дышать было, буквально, нечем. - Что здесь происходит? – эти слова сорвались с языка также неосознанно, как движение – пальцы ухватили за рукав пролетающего мимо человека – Ребушинский узнал знакомое лицо. - Простите? – человек остановился и взглянул в лицо, явно не понимая, чего от него хотят. Алексей Егорович узнал фельдшера, он был не тем, кто был ему нужен и пришел он в себя быстро, заговорив о нужном: - Забудьте, я просто…удивился. Мне нужен доктор Милц, где я могу его найти? - Зачем он вам? – вопрос был логичным и раздражение вернулось. Алексея Егоровича всегда раздражали люди, задающие лишние вопросы. Нужно было найти убедительный повод – фельдшер смотрел с подозрением и Алексей Егорович решился быстро: - У меня назначено. Мне буквально на пару слов, по сугубо личному делу, касаемо…самочувствия.       Фельдшер не поверил ни единому слову – это было видно по лицу. Он явно искал повод для отказа, Алексей Егорович взглянул в левый коридор и понял, что удача улыбнулась ему еще раз. Говорить с фельдшером было уже недосуг и, чуть отпихнув от себя упрямого стража, Алексей Егорович рванулся вперед: - Александр Францевич, голубчик вы мой дорогой, буквально на пару слов, это очень, очень важно… - он сам понимал, насколько нелепо слышится его задыхающийся вскрик, но сейчас ему было все равно – он должен был узнать. Милц обернулся от стоящей у стены койки и Алексей Егорович, уже близко рассмотрел его лицо. Доктор выглядел плохо – лицо осунулось, нос выдался вперед и очки лишь подчеркивали эти изменения, возвышаясь над впавшими щеками массивной деталью. - Что вам угодно? Милц спросил негромко, тихим, сдержанным тоном и махнул рукой на неприметную, серую дверь – Сюда проходите.       Алексей Егорович вошел и огляделся. Это, несомненно, был кабинет, каким бы крохотным он ни был. Большая, изразцовая печь занимала большую часть стены, почти вплотную к ней стоял письменный стол и пара неказистых стульев. В углу притулился узкий кожаный диван и рядом, у самой двери не менее узкий платяной шкаф. - Чем могу быть полезен? Вы плохо себя чувствуете? Этот спокойный вопрос отвлек от созерцания окружающего пространства, и остальное Алексей Егорович рассмотреть внимательней не успел. Доктор уже устало опустился за стол, и эта усталость была видна невооруженным глазом. Ребушинский отлично помнил, зачем пришел сюда, но не спросить о том, что поразило, не смог, удивившись собственному удивлению: - Это…то, что я видел, надеюсь, это не…пандемия? - Что? Вы о чем? – Милц прищурился, протирая очки и лицо его, как обычно бывает у близоруких людей, приобрело беспомощное выражение. - В каком смысле, о чем? Все эти люди…- Алексей Егорович прервался на полуслове. Он внезапно понял, что выглядит весьма глупо и ответ доктора только подтвердил эту, внезапную догадку. - Какая пандемия, я вас умоляю. Мороз…вот и вся пандемия. Мороз, холод, пневмония, бронхиты, обморожения. С чего вы только взяли, не понимаю…       Милц уже водрузил очки на место, сложил руки в замок, выжидающе посмотрел в лицо и Алексей Егорович заторопился. Он понял, в чем дело, понял, еще до этой длинной тирады, сказанной усталым тоном, но как бы ни устал доктор в тоне этом явно прозвучал сарказм. Милц высказал это равнодушно, но эту неясную иронию Алексей Егорович уловил. Этот человек тоже держал себя чуть выше других. По крайней мере, у него, Алексея Егоровича Ребушинского, такое мнение сложилось давно. Он не понимал ни йоты в медицинском деле, и эта легкая высокомерность доктора по большому счету воспринималась как должное, однако сегодня могла помешать – стало понятно, что разговаривать о чем-то не относящемся к делу, доктор не намерен. Мысли засуетились, пытаясь найти выход и подобрать нужные слова, но он не успел – Милц поднялся из-за стола и направился к двери: - Я так понимаю, в моих услугах вы не нуждаетесь, не знаю, что вас сюда привело, да признаться и знать не хочу, но…у меня есть, чем заняться, кроме пустых разговоров. - Значит, нет пандемии, зря болтают, а это просто последствия холода, надо же, то есть здесь давно… - Как же вы, любезный, это упустили? – тон был странен. Доктор сказал это равнодушно, Алексей Егорович подступил ближе, по обыкновению потянувшись к ускользающему рукаву, но ухватить, не успел – доктор резко дернул плечом и Алексей Егорович почувствовал, как вместо минутной растерянности подступает раздражение – так явно сейчас, этот человек, напомнил ему другого. Штольман так делал всегда. Алексей Егорович за годы репортерской деятельности привык к пренебрежительному отношению, но здесь было иное – брезгливость. Этот исчезнувший господин с подмоченной репутацией иногда плохо скрывал эмоции и эта его неосознанная, но явная брезгливость ощущалась на расстоянии – в действиях, поступках и манере общения. Сейчас это воспоминание и понимание не добавило легкости, но добавило раздражения. Всегда сдержанный доктор повел себя несвойственным ему образом. Раздумывать над этой метаморфозой, однако, было совершенно некогда. Ситуация становилась патовой и Алексей Егорович решил пойти ва – банк – фактор неожиданности даже в таких неприятных ситуациях никто не отменял и он проговорил в спину, четко и быстро: - Постойте, доктор, буквально пара слов. Пару дней назад или позже, в ночь на понедельник или вчера, сюда не привозили ли…или как-то иначе, не попадала ли девица, на вид около двадцати, худая, болезненная…       На широкой спине дрогнули завязки и Милц резко обернулся. Он молча смотрел в лицо и Алексей Егорович нутром чуял, что интуиция не подвела – он пришел правильно, туда, куда нужно и сказал то, что нужно было сказать – его слова ввели доктора в ступор. Пауза затягивалась, но Алексей Егорович сдерживался, как мог, ликуя в душе, но, не показывая внешне, замерев в ожидании ответа. Взгляд темных глаз за стеклами очков ушел в сторону и Милц, снова шагнув к двери, ответил, не глядя: - Какие девицы, о чем вы, у меня без ваших бредней голова кругом. Позвольте мне делать свою работу и настоятельно прошу…избавьте меня от своего внимания. Это звучало уже по хамски. Сказано было жестко, твердо и неимоверно презрительно. Негодование вспыхнуло в душе мгновенно, но Алексей Егорович задавил это, и только шагнув за порог недвусмысленно распахнутой двери, позволил себе высказаться: - Напрасно вы так, милейший, напрасно. Если вы что-то знаете, а вы знаете, в ваших интересах было бы в моем лице союзника иметь. Дело это, знаете ли… - Вы мне угрожаете?! Подите вон! Дверь захлопнулась перед самым лицом, и Алексей Егорович передернулся от негодования – такого с собой обращения он не помнил даже от Штольмана. - Александр Францевич уже освободился? – прозвучало над самым ухом, Ребушинский обернулся, узнав голос и уже не сдерживая себя, прошипел: - Освободился, нам на горе…Рано выпустили доктора нашего…вашего. Фельдшер взглянул с недоумением и без слов толкнул только что захлопнувшуюся дверь. *** - Доктор, вам нехорошо? – прозвучало совсем рядом, и Александр Францевич взглянул в обеспокоенное лицо: - Нет, нет, голубчик, все в порядке, этот человек немного нарушил…впрочем, бог с ним. Вот какое дело, мне срочно необходимо отъехать, ненадолго, это очень важно…- он остановил себя сам, в страхе сказать лишнее. Однажды он уже втянул этого молодого человека в весьма неприятную историю и ему не хотелось даже представлять, что могло бы случиться, если бы не сказочная удача, явившаяся в лице высокого столичного чина. - Да, конечно, конечно, о чем вы. Ответ порадовал, хотя иного Александр Францевич и не предполагал. Объясняться сейчас вернее он не мог и не хотел, но мог отвлечь и, аккуратно взяв фельдшера за плечо, вывел в коридор: - Ну, вот и распрекрасно, Вы не забудьте там, в десятой, Кукушина… - Да, я помню, конечно, вы не волнуйтесь, я за всем прослежу, еще Иванов меня беспокоит… - Вот! Об этом мы сейчас потолкуем отдельно, пойдемте, голубчик…       Отвлечь получилось и, шагая рядом с фельдшером по коридору, он усилием воли заставлял себя не терять нить разговора – унимать все острее подступающую тревогу было сложно. Этот газетный пасквильник был опасен и Александр Францевич не мог и предполагать, куда тот подался после того, как вылетел вон. Сейчас доктор уже проклинал себя за свою несдержанность. Этот проныра, не имеющий ни совести, ни чести, что-то знал или догадывался и нужно было вести себя иначе – сдержаться и попытаться выяснить о подозрениях вместо того, чтобы дать лишнюю пищу этому стервятнику.       Эти мрачные мысли не оставили его и за порогом и только нечто странное смогло отвлечь – откуда-то издалека послышался знакомый голос. Александр Францевич обернулся и возле дальнего, стоящего углом флигеля увидел знакомую, тучную фигуру репортера. Ребушинский стоял спиной, мертвой хваткой вцепившись в рукав истопника и доктор, оскальзываясь в вязкой, расплывающейся под ногами каше, двинулся спиной, вдоль здания, не спуская взгляд с темных, облитых туманным солнечным светом фигур. Фигуры не оборачивались. Угол здания был совсем рядом и Александр Францевич, не глядя, шагнул вбок, стараясь действовать как можно быстрее – он знал, что если Ребушинский обернется – быть беде.       Фигура истопника исчезла из поля зрения, перед глазами мелькнули старые, облупленные доски и вскрик едва не вырвался вслух – кто-то цепко схватил за рукав. Раздумывать не вышло, тело среагировало вместо рассудка, руки сами, неосознанно толкнули нечто мягкое и легкое, вышагнув вслед, и взгляд метнулся, пытаясь оценить и понять происходящее. - Господи боже – вырвалось вслух тихо и потрясенно – в двух шагах, на снегу, лежал мальчик. Доктор быстро опустился на корточки и пальцы, бессознательно, профессионально пробежались по тонкой детской шее. Он только сейчас понял, почему оттолкнуть получилось так легко – толчок он рассчитал на взрослого. Ребенок не издавал ни звука, лежа вниз лицом и закрывая руками затылок, и вид этого отчаянного жеста едва не лишил сил – такого от себя Александр Францевич не ожидал. Мало того, что он весьма странно отреагировал, оттолкнув человека, но даже не посмотрел на него. Руки аккуратно повернули легкое тело, и он отпрянул, едва не завалившись на спину – с бледного лица взглянули большие серые глаза. - Вы доктор? Я видел вас вчера… - Что-то болит у тебя? – эти слова вылетели машинально. Говорил мальчик странно и о странном, но времени не было совсем и разбираться в себе, как и в чем-то другом, было недосуг. - Нет, нет, все хорошо, мне… Мальчик приподнялся, сел, передернув плечами, словно стряхивая с себя чужие руки, и Александру Францевичу осталось лишь наблюдать, как этот странный ребенок поднимается, ловко подставив ладонь и легко разогнувшись, стряхивает снег с кургузого пальтишка и брюк.       Ситуация выходила из-под контроля. Мало того, что он не знал, в какую сторону двинется репортер после экзекуции истопника, так еще этот конфуз случился совершенно ни ко времени и ни к месту. - Вы прячетесь, я угадал? Я повел себя неправильно, прошу прощения, нужно было подождать, но…Я знал, к кому иду, я навел справки… - Что, что ты сделал?! – это вылетело неосознанно. Тирада, произнесенная нежным, детским голоском, звучала ошеломляюще, здесь, в Затонске, от детей такого возраста Александр Францевич никогда не слышал подобных речей. В таком стиле говорили совсем немногие и всех этих немногих Александр Францевич так или иначе знал, но этого ребенка он видел впервые. - Человек в подобных обстоятельствах должен мыслить стратегически, я не мог пойти к первому встречному, подумал логически и понял, что возможно, здесь найду ответы, я надеялся, что найду. Они уже отошли на безопасное расстояние, но взволнованность не ушла – то, о чем и как говорил этот мальчик, было вне понимания доктора Милца. До места назначения ходу оставалось не более чем десять минут и Александр Францевич, позволил себе остановиться, чтобы хотя бы попытаться что-то выяснить и понять. - Постойте-ка, молодой человек.       Он сам не знал, почему сказал то, что сказал, но, через секунду, вглядываясь в чистое, большеглазое лицо, уловил едва заметную улыбку – промелькнувшую и угасшую. Мальчик не отвел взгляд. Улыбка исчезла, серые глаза, словно потемнели, и ребенок сказал, глядя в глаза, четко и внятно: - Думаю, вам можно довериться, судя по тому, что о вас говорят. Меня интересует одно…ночью, с понедельника на вторник или позже, не случалось ли…- мальчик запнулся, отвел взгляд и договорил, уже глядя мимо, тихим, дрожащим тоном – Не появлялась ли среди больных или…мертвых…девушка, очень красивая…Она…похожа на меня, то есть она, разумеется, красивее, я неправильно выразился…       Мальчик, молча, смотрел под ноги и Александр Францевич потрясенно окинул взглядом фигурку, пытаясь уяснить сказанное. На вид ребенку было не более десяти, под странной, не по росту крестьянской одежонкой, сложно было угадать телосложение, но что-то в этом мальчике было странным еще, помимо правильной, чистой речи. Спину он держал прямо, и даже опущенные глаза не изменили положение - осанка осталась прежней. Валенки, большие, растоптанные, были явно велики, понизу они были гораздо темнее, было понятно, что ноги у этого странного мальчика совершенно сырые и Александр Францевич решился. Как бы то ни было, этому ребенку нужна была помощь и то, что он потерял самообладание, только подтверждало эту догадку. Он держался, этот странный, непонятный мальчик, держался изо всех сил, но выдержать то, что с ним случилось, было трудно. Проблема в виде явления Ребушинского была главной и решить ее нужно было быстро, но эта, еще одна проблема, загадочным образом появившаяся ниоткуда, тоже была важной. - Александр Францевич, Милц, к вашим услугам – он тщательно подобрал слова. Он выверил каждое слово, стараясь выговаривать их легко в надежде на то, что часть тайны раскроется и мальчик назовет себя. - Михаил… Александрович…- мальчик снова запнулся и доктор понял, что фамилию он не услышит – маленький стратег стойко держал оборону. - Будем знакомы – звонко прозвучало снова и Александо Францевич, голову мог дать на отсечение, что мальчишка бессознательно сдвинул несуществующие каблуки. Движение было слишком явным, чтобы его не заметить и на нежном детском личике проступило неудовольствие – Михаил Александрович одернул сам себя. Изумляться снова, не было времени, и доктор решил сгладить ситуацию, не теряя драгоценные минуты. Он деловито шагнул в сторону и заговорил, словно ничего не заметил: - Давайте сделаем так, вы мне расскажете немного о себе, а я попытаюсь вам помочь. - Так вы знаете что-то? Что?! – мальчик вылетел вперед и встал перед доктором, загородив путь. Десять минут назад он, доктор Милц, ни словом не обмолвился взрослому, здравомыслящему человеку в страхе втянуть его в непонятную, неприятную историю, сейчас перед ним стоял ребенок, и Александр Францевич растерялся. Растерялся, не зная, как поступить. - Хорошо, если…Я прибыл поездом, из Петербурга, поезда ходят нерегулярно, я не смог раньше, но…я опоздал, я не знал, куда идти и случайно услышал разговор, этот ваш…от кого вы бежали, говорил с дамой и я понял, что опоздал. Я обежал улицы, было уже темно, холодно, тогда я не знал, что здесь есть больница…нашел убежище, дверь была открыта и я решил переждать до утра, все это было…глупо… Мальчик опустил взгляд. Это, последнее, выговаривая тихо, сквозь зубы и Александр Францевич опустил ладонь на сгорбившееся плечо: - Я понял. Вы кого-то искали, замерзли и вас кто-то приютил, правильно? Голова в старой, вытертой шапке кивнула, и доктор постарался высказаться короче: - Я ни в чем не уверен, но…возможно, что… - Я все понимаю, я…не кисейная барышня…случилось что-то плохое и доктор, я сказать вам хочу что-то очень важное, такое дело…- мальчик заволновался и заговорил быстро, неясной, путаной скороговоркой, оглядываясь по сторонам, так, словно чего-то боялся – Это о другом, там, на реке, я не могу идти в полицию, но дело…       Доктор намеренно отвел взгляд, давая возможность этому странному знакомцу высказаться яснее, не смущая и мысли пролетали где-то рядом, тогда как слух и разум пытались что-то уяснить в этой спутанной речи. Это странное, удивительное знакомство уняло острую, некую жесткую тревогу, пришедшую с явлением Ребушинского. Перед доктором стоял нелегкий выбор – этого ребенка он упустить не мог, помимо того, что этому маленькому стратегу требовалась помощь, он что-то знал о тайне, ради которой Александр Францевич бежал от навязчивого репортера. Совпадение казалось нереальным, фантастическим, но с некоторых пор доктор поверил в подобные совпадения – с месяц назад, часы, если не минуты, отделяли его от гибели. Тогда, сидя в холодной камере полицейского управления, он был уверен в своей горькой участи и то, что произошло и тогда и сейчас, казалось чудом.       Знакомый глухой забор уже показался неподалеку и Александр Францевич поймал себя на совершенно обыденной мысли о том, что рад тому, что когда-то приобрел особнячок с этой деталью ландшафта. Мальчик снова замолчал, видимо, пытаясь собраться с мыслями, и он уже было хотел обратиться к своему новому знакомцу с одним весьма обязательным вопросом, но не успел – плечо под ладонью дернулось, и он успел лишь обернуться - мальчик летел вдоль улицы, отчаянно стараясь удержаться в рыхлом, разъезжающемся под валенками снегу.       Фигурка покачнулась, взмахнула руками и Александр Францевич шагнул вслед, не понимая, что происходит. Мальчик удержался, ловко изогнувшись, рванулся вперед и стремительно исчез за хилым, покосившимся забором брошенного дома. Догнать беглеца не представлялось возможным. Александр Францевич в недоумении, по инерции, шагнул вперед и остановился. Как бы ни обстояло дело с этим странным ребенком, сейчас у него не было времени на поиски. Он не успел задать главный и важный вопрос, тот, что вертелся на языке – кто приютил этого беглеца и это обстоятельство угнетало. - Сбежал, шельмец, черт бы его…- послышался задыхающийся, злой тон и доктор замер – в этом злобном шипении он ясно почувствовал скрытую угрозу. Голос был незнаком, но мысли спутались лишь на мгновение – в нужный момент Александр Францевич умел собраться. То, что произошло в клинике, было досадным недоразумением, сказалась усталость и перед мерзким репортеришкой, он проявил слабость, но это и послужило уроком – теперь доктор был настороже. Он медленно повернулся и невозмутимо взглянул в лицо обладателю злобного тона. Он не ошибся, этот человек был незнаком.       Среднего возраста и среднего же роста, он производил странное впечатление – все в нем казалось средним. Невыразительные небольшие глаза неясного цвета, небольшой, непримечательный нос, рот, представляющий собой узкую, невзрачную полосу и некий неопределенный овал лица – скорее женский, нежели мужской. Одет он был неброско – серое двубортное пальто, серые брюки, черные туфли, на голове красовался серый, с черным кантом, котелок и все это вместе выглядело странно – этот человек был серым с ног до головы, словно пытался слиться с окружающим пространством. Выражение лица, однако, было заинтересованным – взгляд светло серых глаз неожиданно приобрел цепкость, стал оценивающим и Александр Францевич внутренне подобрался, чувствуя нечто непередаваемое – четко ощущаемую опасность. - Еще какой шельмец, дорогу у меня спросил и, похоже…- доктор похлопал по карманам и сокрушенно развел руками – похоже, что брегет…исчез, вот так и помогай оступившимся… Рядом произошло некое быстрое движение, Александр Францевич вскинул взгляд и поразился – серый человек быстро удалялся вслед исчезнувшему маленькому знакомцу. Доктор замешкался лишь на мгновение – привлекать к себе лишнее внимание ему не хотелось, но допустить, чтобы этот, несущий угрозу человек догнал беглеца, он не мог. - Постойте! – он крикнул это вслед быстро удаляющейся серой фигуре, не надеясь на удачу, но человек обернулся, обернулся уже на углу и Александр Францевич замер в ожидании действий. Человек посмотрел за угол, шагнул на дорогу, сплюнул, еще раз оглянулся и неспешно шагнул за хилый, потемневший от влажности, забор. То, что он увидел, отчасти успокоило – за секунды до этого человек спешил. Его нынешние действия говорили о том, что мальчик исчез и Александр Францевич выдохнул, чувствуя неясное, но все же - облегчение.       Мысли, замершие было, вернулись разом, и на душе стало мерзко – мерзко и холодно. Теперь стало очевидно, что этот мальчик имеет прямое отношение к тайне, к которой он сейчас так спешил и то, что он, Александр Францевич Милц, упустил это, весьма важное, теперь казалось непростительным. *** - А доктор, доктор Милц, он не вел себя странно, ни о чем не говорил, ни о какой девице или же Аглая Львовна не появлялась здесь? – он сказал это на удачу, уже в спину истопнику и отступил назад – обернулся тот весьма резко: - Шли бы вы уже, не знаю я ничего, не видел, а коли б и видел…- человек не договорил, сплюнув под ноги и через секунду, дверь флигеля захлопнулась. Прямо перед лицом что-то сверкнуло, Алексей Егорович в страхе отпрыгнул назад и едва не опрокинулся на спину, поскользнувшись и с ужасом глядя в пошатнувшийся мир – на дорожке под больничными окнами огромными, острыми кусками рассыпалась слетевшая с крыши наледь.       Мир перестал качаться, Алексей Егорович обрел равновесие и осторожно начал обходить дорожку, ступая поодаль и покачиваясь, завязая в мокром, топком, снегу. Этот бестолковый, не давший ровным счетом никакой пищи для размышлений разговор с истопником закончился вовремя. Алексей Егорович не хотел думать о том, что могло случиться, задай он еще пару вопросов, ибо думать об этом было страшновато. Это жутковатое, словно идущее по пятам постоянство слетающего с крыш снега, начинало неприятно нервировать. Алексей Егорович нервно махнул рукой, пытаясь физически отогнать это нервирующее и неприятное, и задумался о своем, заменив неприятное полезным.       Сейчас странное замешательство доктора уже не казалось странным – истопник лишь подтвердил то, о чем сказал Милц – больница была переполнена и это замешательство, как и хамство, могли быть банальными последствиями усталости и раздражения. Возвращаться в больницу смысла не имело – снова выслушивать претензии, граничащие с пренебрежением, Алексей Егорович не хотел, а иного в данной обстановке ждать не приходилось. Он на мгновение задумался, каким путем вернуться к центру города, ибо в голове снова промелькнула мысль о борделе, но внезапно взгляд уловил нечто странное, эти мысли отогнав.       Маленькое, деревянное, обычно мутно желтого цвета здание мертвецкой сегодня выглядело иначе. Это неясное, туманное солнце сделало иным цвет стен и сейчас, этот безобидный с виду домик выглядел странным, летним пятном на фоне стремительно превращающегося в серое, окружающего пространства. Однако главным было не это. Кто-то крался вдоль этой стены, облитой светом, и Алексей Егорович прищурился, прикрыв глаза ладонью, и подался вперед, пытаясь разглядеть это – небольшое и явно, крадущееся.       Фигурка уже подобралась к двери мертвецкой и Ребушинской неосознанно шагнул вперед, чувствуя необъяснимое – он снова ощутил этот безошибочный, охотничий азарт. Какой-то мальчишка пытался пробраться в святую святых доктора Милца. Факт сей был удивителен – что могло привлечь ребенка в такое странное место, было неясно, но безумно любопытно. Фигурка так и возилась у двери и Алексей Егорович, уже осознанно шагнул еще и еще, не спуская глаз с шевелящейся тени. Что-то уже можно было разглядеть – мальчишка стоял спиной, и огромная меховая шапка покачивалась при движениях. Пальтишко собралось над поясом нелепым горбом, и внезапно Алексей Егорович узнал фигурку, не взглянув в лицо. Это был тот самый мальчик, которого он видел утром. Пестрый поясок перетягивал нелепое одеяние с чужого плеча и вид этого знакомого пояска лишь подтвердил туманную догадку.       Снег странно шуршал под ногами, до мальчишки оставалось пройти совсем ничего и внезапно донесшиеся звуки, Алексей Егорович едва расслышал, сосредоточившись на мыслях и движениях. Звуки послышались громче, приблизились, фигурка у двери замерла, обернулась, и Алексей Егорович застыл, не понимая ощущений – он не ошибся, это был тот самый мальчик. Он стоял в пяти шагах и на чистом, нездешнем лице не отражался страх. Большие серые глаза смотрели прямо в лицо, в глаза и Алексей Егорович отчего-то не мог отвести взгляд от этих темных, детских глаз. Сознание словно включилось четче и оценило звуки – карканье и клекот. Что-то дернуло, сдвинув котелок, мимо лица пролетело нечто, едва не задев, и Алексей Егорович неосознанно зажмурился, ухватив пальцами головной убор и инстинктивно закрыв лицо локтем.       Вороны кружили рядом. Очень близко. Он слышал свист разрезаемого крыльями воздуха, ощущал вокруг себя движение, но самым страшным был звук – отовсюду, совсем близко, доносилось хриплое, насмешливое карканье. Котелок снова дернулся, словно кто-то дал пальцами щелчок, сдвинув твердый фетр вперед, на лицо и Ребушинский почувствовал собственную дрожь – пальцы с большим трудом удержали край котелка. Он стоял, судорожно прижимая к лицу локоть, прислушиваясь к себе, и внезапно осознал, что стало тихо. Алексей Егорович настолько погрузился в собственные ощущения, что не сразу понял, когда пришла эта тишина.       Сердце еще колотилось в неровном, дрожащем ритме, но страх отпустил и прислушался он уже осознанно. Не было слышно ни свиста крыльев, ни шорохов, ни надменного, громкого карканья. Пальцы, подрагивая, отпустили фетровый край, и Алексей Егорович отвел локоть.       Свет брызнул в глаза, снова заставив зажмуриться и Ребушинский, вытерев слезы, огляделся. Здание мертвецкой все также отсвечивало желтым боком, деревья были такими же черными и мокрыми, но ни мальчика, ни воронов поблизости не наблюдалось. Взгляд скользнул выше, к верхушкам деревьев и Алексей Егорович вздрогнул – под желтоватым туманным небом, очень высоко, безмолвно кружили птицы. - Чертовщина – вылетело вслух, и Алексей Егорович поразился, насколько странно это прозвучало. Он хотел выругаться, но слышалось это отчего-то иначе – тихо и испуганно. Идти к маленькому желтому домику было бессмысленно – объект интереса исчез и Ребушинский, выровняв дыхание и чертыхаясь уже привычно, так, как должно, зашагал в сторону городского парка. О происшествии вспоминать не хотелось – все это было слишком странным, зловещим и пугающим. Алексей Егорович мрачно смотрел под ноги, стараясь обходить глубокие, черные, заполненные водой провалы в белесой хляби и чувствовал, что настроение портится – похоже было на то, что он ошибся, посчитав этот день началом новой жизни.       В туфлях хлюпало, Алексей Егорович взглянул вперед и с губ неосознанно слетел вздох – обратный путь был не столь далек, сколь неприятен. Туманное солнце все светило, шея под шарфом начинала чесаться и эта явившаяся некстати оттепель начинала раздражать.       Идти было все неприятней – снег, таящий с невероятной скоростью, подплыл и разъезжался под ногами мерзкими, чавкающими звуками. За время морозного морока Алексей Егорович привык к тому, что звуков в природе почти не осталось, но сейчас они так и слышались со всех сторон, звонко, дробно, нарушая и без того пошатнувшееся душевное равновесие.       Алексей Егорович расстегнул пальто, оттянул шарф и с тоской взглянул на уходящую к центру, оплывающую на глазах грязно серую дорогу – идти оставалось не менее четверти часа.