Один январский день

      Ключ легко повернулся, замок тихо щелкнул и этот щелчок совпал с короткой, но ясной мыслью – Ай да мы, ай да молодцы. Мысль была ни о чем, не более чем дурацким, легким каламбуром, но удивительно подходила к ощущениям – Александр Францевич МИлц чувствовал себя удовлетворенным. Беспокоился он напрасно, дела обстояли наилучшим образом, таким, какого еще утром, выходя из дому, он и не предполагал.       Утром он вышел на крыльцо с тяжелым сердцем. Он не мог не уйти, но ему немыслимо хотелось остаться. Он долго стоял на крыльце, не в силах ступить шага и размышления были настолько тяжелы, что он не сразу оценил, насколько круто изменился окружающий мир.       Мир для него изменился чуть раньше и с того момента такие явления, как погода и природа волновать перестали…       …Судьба ли это была, провидение или нечто, противоречащее здравому смыслу, он не знал, но что-то во всем этом было странное, такое, что он чувствовал, но понять не мог. Накануне той памятной ночи в клинике он задержался надолго, так, как не задерживался давно, если ни никогда. К вечеру больничная суета улеглась, наступило некое странное затишье и это мнимое спокойствие отчего-то беспокоило. За время этих диких морозов, доктор привык к вечному беспокойству, но этот вечер был во всем иным. Фельдшер, валившийся с ног, заявил, что будет ночевать здесь, и Александр Францевич с легким сердцем отпустил его и принялся собираться домой, но дойти успел лишь до холла.       Он успел лишь распахнуть дверь. На пороге стоял незнакомый, взволнованный человек и он понял, что интуиция не подвела – спокойствие оказалось мнимым. Он два часа провозился с отмороженными конечностями почтового служащего и отправился домой далеко заполночь. Александр Францевич и сейчас не мог сказать себе, почему пошел иной, чем обычно, дорогой, объясняя это тем, что мысли не давали оценивать действия, но в глубине души шевелилось нечто неясное, неподвластное рассудку.       Он понял, что свернул не туда, услышав четкий, громкий крик – где-то очень близко прокаркал ворон и, оглянувшись вокруг, понял, что спутал проезд, свернув раньше, просто шагнув в сторону неясного света одинокого фонаря.       Возвращаться на дорогу он не стал и побрел по нечищеной, но утоптанной узкой тропинке, стараясь сократить спутанный путь. Фонари светились через один, идти временами приходилось почти наощупь, он взглянул вперед, с облегчением понимая, что через пять минут окажется в тепле и едва не упал – ноги натолкнулись на неожиданное препятствие.       Тропинка заканчивалась, дальше, в пяти шагах широко расстилалась дорога к дому и именно здесь, в этом, малохоженном, забытом богом углу, он нашел ту, от которой вышел сейчас в прекрасном расположении духа.       Тогда он не сразу понял, на что натолкнулся – в снегу, под ногами, лежало что-то большое и странное. Это странное было сплошь покрыто сухим, но не осыпавшимся снегом и он много позже понял, почему это было так – какое-то время эта несчастная ползла вдоль забора. Она поднималась, падала снова, опять поднималась и снова падала. Александр Францевич отчего-то не помнил, что говорил тогда, когда понял, что перед ним оказалось, но отлично помнил другое – момент, когда пальцы ощутили четкие, быстрые толчки пульса. Лица во мраке было не рассмотреть, но слова, первые, странные, он услышал ясно. - Спасите, Бога ради, спасите или оставьте…уйдите…Они найдут, непременно найдут, я не хочу, лучше смерть…Мишенька…так жаль…       Больше с той секунды и до этого момента Александр Францевич не услышал – несчастная впала в беспамятство и в себя так и не пришла. Звать на помощь было некого – стояла глухая ночь и эта мысль погасла вовсе, вместе с пониманием и осмыслением всего, что он услышал.       Доктор и сейчас удивлялся себе, насколько ловко у него вышло добраться до дома – находка не была тяжелой, но идти могла с трудом. Она не говорила больше ни слова и в те минуты, он подумал, что ей просто физически тяжело, но позже понял, что ошибся – она уже была не в себе.       Он завел ее в дом, усадил на кушетку в передней, отправился засветить свет, поскольку новомодное электричество снова исчезло и, пока он занимался этими нехитрыми делами, его находка лишилась остатков сил. О чем она говорила, было неясно, но тон был ужасен – так говорят обреченные, потерявшие всякую надежду, люди. За свою долгую практику доктор видел и слышал многое и этот тон не мог спутать ни с чем иным.       Справляться одному было сложновато, к такому он не привык, но он справился и через час уже смог поставить диагноз, разглядеть находку внимательней и сделать какие-то выводы. На вид незнакомке было не больше двадцати, если не меньше. Хрупкая, высокая, с правильными чертами лица, эту барышню можно было бы посчитать красивой, если бы не худоба. Она была неестественно, болезненно худой. В ту ночь Александр Францевич так и не уснул, сидя в кресле и наблюдая за горящим румянцем, тонким, словно восковым лицом.       Утром он проснулся словно от толчка извне и спросонья, взглянув на часы, подумал было, что все это ему привиделось, но нет – напротив, на узкой кровати крохотной гостевой, лежала девушка – безмолвная, словно бесплотная и странно спокойная. Первая мысль оказалась о плохом, но он ошибся – незнакомка была жива. Мало того, настойка, которую он влил ей накануне, слабо, но подействовала – жар не спал, но дыхание уже не было настолько жестким.       С того утра минуло два дня. За эти дни пациентке стало чуть лучше, но в себя она так и не пришла. В первый же день, в обед, Александр Францевич вместо того, чтобы по обыкновению наскоро перекусить в кабинете, отправился в город. Слова своей неожиданной подопечной никак не выходили из головы, но отправляться прямиком в полицию доктор не спешил – он хорошо помнил события месячной давности и рисковать, ни собой, ни своею находкою, не хотел.       Город вымерз – эти два слова пришли на ум тотчас, как он вывернул на центральную улицу – еще с месяц назад шумная, суетливая улица выглядела заброшенной окраиной. В тот день он так ни о чем и не узнал, но на следующий, завеса тайны приоткрылась ошеломляющим образом – к нему, прямо в кабинет, явился не кто иной, как Антон Андреевич Коробейников. Доктор не видел Антона Андреича с тех мрачных дней – сам Коробейников не появлялся, а у доктора не было к нему ни дел, ни вопросов. Никаких, кроме одного – единственное, что интересовало Алексадра Францевича это поиски Штольмана. Доктор был почти уверен в том, что начальника сыскного нет в живых – люди, с которыми ему довелось общаться в те жуткие дни, были способны на самые страшные вещи – это он почувствовал на себе.       Доктор никогда не считал себя наивным человеком и, как бы ему ни хотелось верить в лучшее и не думать о худшем, факты были один убийственней другого. Все обстоятельства были против того, чтобы Штольман остался жив, об этом в первые дни, до наступления этих жестоких морозов говорили все. Все, кроме одного человека.        Анна Миронова не верила, не желала верить и иногда Александру Францевичу казалось, что она уверена в обратном. Он ни разу не спросил ее об этом. Он был в особняке два раза и оба раза оказались неудачными – родные, беспокоясь, посылали за ним, но по приезде он обнаруживал странную, не похожую на себя, но совершенно здоровую в духовном и физическом смысле, Анну.Она изменилась внешне – похудела, осунулась и изменилась внутренне – стала серьезной и собранной, какой доктор ее не помнил, но была абсолютно здорова. В эти визиты ему всегда казалось, что она говорит с ним и в то же время о чем-то думает. Видеть это было больно, но поделать ничего было нельзя. Он объяснил все адвокату с супругой, заверил, что в лечении в медицинском смысле, Анна не нуждается и с тех пор никого из семейства Мироновых не видел. Суета в клинике, вызванная небывалыми морозами отвлекла от всего и Александр Францевич в какой-то мере, был этому рад – он просто не успевал задумываться о том, что случилось тогда, в последние дни декабря.       Коробейников явился утром, тотчас после обхода и после короткого приветствия, до странности осторожно высказался: - Доктор, у меня к вам вопрос крайне деликатного свойства, вчера…не нанималась ли к вам, я не знаю…в прачки либо в санитарки, девушка, высокая, очень худенькая… - Нет, не нанималась, а что такое Антон Андреич, ее разыскивает полиция? Она совершила какое-то злодеяние? – он не мог не спросить и прикусил язык, в страхе, что Коробейников уловит заинтересованность, но Антон Андреич воспринял это, как должное, совершенно не придав значения. Он уселся на стул, бросил выразительный взгляд на исходящий паром чайник и когда доктор тотчас предложил чаю, с удовольствием это предложение принял. - Как вам сказать, доктор, не то чтобы злодеяние – Антон Андреич хрустко закусил чуть подсохшую сайку и быстро запив, смутился собственной резвости: - То-есть, дело…деликатное в том смысле, что…девица исчезла из борделя. Сбежала, знаете ли…- Коробейников справился с сайкой, залпом допил чай и, видимо, успокоился по поводу своей некстати явившейся прожорливости. Он поднялся и доверительно проговорил, с сожалением оглядывая стол: - Аглая Львовна весьма обеспокоена…Как бы то ни было, девица под ее опекой, сутки уж миновали…Как в воду канула. - Помилуйте, Антон Андреич, неужели вы полагаете, что я мог принять на службу…девицу из борделя? – доктор отлично помнил свои ощущения – он был потрясен и то, что Антон Андреич был голоден, сыграло на руку, разбежавшиеся было мысли, собрались воедино, и внезапно все это показалось странным. Он знал всех девиц из салона мадам, всех, до единой, знал, поскольку время от времени проводил осмотр по договору, но той, что он обнаружил в сугробе вчерашней ночью, среди них не было.       Коробейников отвлекся от созерцания стола, смешался, и это было видно по всему. Он засуетился, натягивая пальто, но сдержаться-таки не смог: - Все дело в том, что девица только, только прибыла, ее, похоже, и не видел никто, кроме Аглаи Львовны, она так и сказала – девочек моих мол, опрашивать бессмысленно, они ее и не видели… - И фото нет? – Коробейников уже протянул руку, и доктор задал вопрос, просто надеясь на удачу. - В том-то и дело, что ничего и это…странно. Билета Аглая Львова не предъявила, ничего, она и вовсе…вела себя странно… - В каком смысле странно? Имя, имя-то она вам назвала? – он снова попытался уточнить, но на сей раз Коробейников не ответил. Он снова смутился, видимо, понимая, что сболтнул лишнего, быстро попрощался и вышел. Этот визит внес больше неясности, чем ясности и, глядя из окна, как Антон Андреич , поеживаясь, уходит со двора, Алексадру Францевичу стало тошно – ему внезапно стало жаль этого мальчишку.       Доктор никогда не питал к Коробейникову особых теплых чувств, он всегда казался ему простоватым и довольно недалеким малым, но в тот момент ему стало его жаль – после исчезновения Штольмана этот мальчишка словно осиротел. Ему не с кем было поговорить так, как он привык, не с кем было посоветоваться, и некому было рассказать о своих версиях и сомнениях – Трегубов со своим солдафонским стилем общения для этого решительно не подходил, а нового начальника сыскного, до сей поры так и не прислали… Нога поехала в рыхлой, рассыпчатой каше и Александр Францевич с изумлением понял, что не заметил, как сошел с крыльца, вышел за ворота и ушел уже довольно далеко – впереди, среди черных, мокрых деревьев, странным, светлым островком светилось здание мертвецкой.       Задумавшись, он совершенно непонятно, почему, свернул с центральной дороги, ведущей к клинике, и сейчас понял, что и это весьма кстати – ему было необходимо зайти сюда и забрать кое-что для своей подопечной.       Натоптанная дорожка была сплошь залита водой – она лаково блестела под туманными, теплыми лучами солнца и доктор решил не испытывать судьбу и обойти напрямик – ломать конечности в его планы не входило.       Под ногами хлюпало и хрустело и Александр Францевич оценил-таки наконец то, что видел и чувствовал – на улице было невероятно тепло. Эти двое суток он почти не замечал природы – утром он спешил в клинику, в обед спешил проведать свою подопечную и затем стремглав мчался обратно. Вечером, едва добравшись до дому, машинально производил нужные процедуры и проваливался в сон, утром же все начиналось сызнова. Сейчас, оценив ощущения, доктор на мгновение остановился и огляделся.       Еще вчера белые, замороженные деревья и кусты были черными и мокрыми. Снег осел больше чем вполовину и покрылся черным саженым налетом, как бывало весной, площадка перед мертвецкой являла собой каток, покрытый внушительным слоем воды и само здание мертвецкой, имело странный вид – озаренное полуденным, туманным солнечным светом, оно казалось летним. -« Вы уже и вскрытие с доктором делаете?!» - неожиданно возник в памяти нервный, язвительный тон и Александр Францевич горько улыбнулся, прищурившись, не в силах терпеть ярких, солнечных бликов на водной ряби.       В тот день Анна Миронова явилась к нему со своими забавными, наивными вопросами о местных легендах и буквально через четверть часа сюда же явился начальник сыскного по этому же вопросу. Тогда они говорили друг с другом натянуто, что и было объяснимо и доктор понял, что не виделись они давно, с того дня о котором одно время судачил весь город – о пощечине, которую Анна Миронова дала Штольману публично.       Александр Францевич понял это, когда уяснил, что Штольман его не слушает, он вылетел вслед за Анной, едва хлопнула дверь, и доктор услышал этот странного свойства окрик. Он не стал подходить к окну, прислушиваться, но ясно понял одно – эти люди притягивали друг друга и как бы они не старались держаться друг от друга подальше, случиться этому не суждено.        Об этом знал весь город, люди шептались об этом по закоулкам и относились к этому по разному. С течением времени, к этой странной зиме отношение это по большей части становилось все более темным и после кровавой развязки, мнения горожан разделились. Штольмана, каким бы он ни был чужим в этом городе, жалели и сетовали на то, что его теперь нет, но Анну однозначно осуждали. Все, даже те, что когда-то относились к этому равнодушно. Слухи о том, что Анна провела две ночи в гостинице и , что последнюю, вероятно, провела не одна, разнеслись вместе с известием об исчезновении Штольмана и репутация мадемуазель Мироновой погибла безвозвратно. Доктор одно время удивлялся тому, что Анна не покинула город, но позже понял, почему она не уехала – она все еще надеялась. - Александр Францевич, как вы полагаете, весной…что-то может прояснится? – словно здесь, рядом, прозвучал ясный, нежный тон и доктор вздрогнул, очнувшись от воспоминаний. Этот вопрос Анна задала в его последний визит. Он понял, о чем она говорит, но не нашелся, что ответить, просто не смог.       Тяжелый вздох вылетел в теплую, весеннюю капель и Александру Францевичу внезапно стало холодно – это воспоминание явилось вовремя.       Кругом, сколько хватало взгляда, обнажались кочки, вокруг черных, мокрых стволов отступали широкие промоины и на взгорке, неподалеку, неясным пятном желтела прошлогодняя трава. Доктор не хотел думать о том, что вспомнилось. Эта оттепель, бурная, странная, могла пролить свет на то, что случилось самым жутким образом, но душа противилась.       Внезапно стало душно, сердце забилось неровно, и Александр Францевич облегченно вздохнул, ступив в тень – солнце уже не радовало. Замок легко открылся, дверь распахнулась, и взгляд уловил некое лишнее движение – что-то маленькое и белое упало на порог.       Белый квадратик притягивал взгляд, доктор нагнулся, подхватил и развернул. Кто-то засунул записку в щель между дверью и косяком настолько плотно и далеко, что снаружи она была совершенно не видна. Эта короткая мысль не успела пролететь, как все ясные мысли выскочили вон. Александр Францевич вглядывался в строчки и не мог уяснить смысл, ибо был он настолько странен, что казался шуткой. « На реке, у ведьмина моста, подо льдом видно тело. Недвижимо. Свидетели – Михаил Коркин, шести лет и Егор Коркин, осьми лет. Тело близко, возле сваи. Известите полицию. М. А.». Александр Францевич машинально шагнул за порог, прикрыл дверь и снова взглянул на записку. Текст был написан карандашом, твердым, ровным, ученическим почерком. ***       Ноги были мокрыми по самое колено – увязая в снегу, Алексей Егорович пару раз оступился, провалившись весьма глубоко и теперь, выбравшись к центру, ощущал себя мерзко. Шарф буквально душил, постоянно съезжая назад, пальто путалось от ветра и в туфлях хлюпало так, что он слышал это отчетливое, мерзкое хлюпанье. Впереди показался знакомый переулок и Ребушинский, недолго думая, свернул, проклиная и эту оттепель, и доктора и весь этот проклятый, жутковатый день.       Из переулка он вывернулся, пыхтя и проклиная белый свет уже вслух, взглянул перед собой и забыл, о чем думал – эта узкая улочка вела прямиком к борделю и то, что он видел, вынесло из рассудка все – мысли о духоте, неудобстве и мокрых ногах. Перед маленьким крыльцом борделя стояла толпа. Толпа была разношерстной, множилась на глазах и Алексей Егорович,чуя нечто необъяснимое, подался вперед, не чуя ног. - Оссподи, страх-то какой…говорят руки на себя наложила… - Какое там…говорят, горло ей перерезали, от уха до уха… - Да кто ж на такое зверство способен, вот правду Отец Федор посля заутрени говорил…Бесовство вернулось… - Да закрой ты рот, баба, какое бесовство, деньги поди припрятала либо еще что… Народ толпился, но близко не подступал – возле крыльца с суровыми, непроницаемыми лицами, стояли двое городовых. Время от времени они лениво, по очереди, произносили в толпу- Разззойдись, граждане…- но эффект это имело слабый, толпа становилась лишь плотнее.       Алексей Егорович постоял с минуту, оглядывая плотно гудящее общество, выглядел пустое пространство и ввинтился в толпу, плечом сдвигая стоящих спинами людей. До крыльца он добрался в пару минут, не обращая внимания на сыплющиеся со всех сторон сдавленные окрики. Лица городовых были едва знакомы, но отступать было смерти подобно и Ребушинский, почтительно подступив ближе, взял за рукав того, кто казался смирным: - Послушайте, уважаемый, не могли бы вы… - Нет! – рявкнул человек настолько зычно, что Алексей Егорович отшатнулся – Не велено нам. - Я представитель прессы, у меня с Николаем Васильичем доверительные отношения, будьте так любезны, ведь вы не хотите вызвать гнев полицмейстера, дозвольте пройти, я могу документы предъявить… Алексей Егорович старался придать тону, вес и у него получилось – непроницаемая маска на лице городового обратилась слегка растерянным выражением и он нехотя махнул рукой: – Проходите – и тут же, шагнув вперед добавил громко и негодующе – Раззойдись! Расходитесь, граждане… Ребушинский уже не слушал, ноги быстро, сами по себе, взлетели по ступенькам, и он влетел в распахнутую дверь.       В небольшом пространстве перед лестницей со скучающим видом стоял Синельников. Он обернулся и шагнул к Алексею Егоровичу с весьма недвусмысленным видом – подняв руку в упреждающем жесте так, словно хотел остановить его на лету: - Нельзя сюда, следствие идет. - Так я и не стремлюсь – миролюбиво произнес Ребушинский, подступая ближе – Я не любопытства ради, я ради дела, вы ведь не хотите, чтобы город слухами питался, там черт-те что говорят, Отца Федора поминают, бесовщину… Его напор оказался удачен – Синельников обескуражено захлопал глазами, взял Алексея Егоровича за плечо и отвел в сторону: - Ну разве что так…Дело тут такое – Аглая Львовна померла. Неясно, сама ли или другое что, нет внешних повреждений, доктора ждали да видать что-то там, не заладилось, Антон Андреич велел в мертвецкую везти. С заднего хода уж вынесли.       Мысли разбежались и закрутились в сумасшедший хоровод – то, что сказал Синельников, было сенсацией – той, что он уже не чаял услышать. Было, однако, в словах Синельникова и нечто, заставившее мысли все же выстроится в ряд – то, что доктор по каким-то причинам не явился на зов полиции, показалось весьма странным. Здесь, похоже, делать было нечего. Наверх подниматься было бессмысленно – подручный Штольмана вряд ли будет намерен объясняться по поводу того, чего не знает сам – эта мысль прозвучала четко, внятно и Алексей Егорович неспешно подался к выходу, по пути оглядевшись вокруг – карлика, вечно пребывающего в этом месте, нигде не наблюдалось.       На душе полегчало – Аглаи Львовны ему было не жаль, эта дама никогда не вызывала в нем особого трепета и ее внезапная кончина интересовала его именно по сути – в голове уже связались две вещи, произошедшие за последние дни. Таинственная пропажа проститутки, о которой поначалу Аглая Львовна пеклась, как ни о ком другом, а затем наоборот – эта странность прибавилась к смерти хозяйки борделя и, снова пробираясь сквозь толпу, Алексей Егорович пытался нащупать связь и ключ к дальнейшим действиям.       Причина смерти Аглаи Львовны для него была почти ясна – эта пропажа либо настолько потрясла хозяйку заведения, что она свела счеты с жизнью, либо этой пропажей она обрекла себя на смерть – кто-то просто убрал нежелательного свидетеля. Ладошка потерлась об ладошку, загорелась, и это ощущение словно пробралось в мозг- Алексей Егорович был уверен, что мыслит в правильном направлении.       Вместе с этим ощущением, вернулись и иные – ногам стало зябко, мокро и Ребушинский, выбравшись на пустой тротуар, шагнул в сторону редакции – до дому идти было далеко, а там, когда-то по весне он однажды оставил старые туфли. Теперь сверху, с крыш, уже не сыпался снег. По котелку то и дело стучали капли, и Алексей Егорович взглянул вперед, прикидывая, сколько еще придется брести, ощущая мокрые ноги и воду, льющуюся за шиворот.       На пустом, грязном углу явилось некое движение, из-за сырого, темного дома вылетела пролетка, и Ребушинский отскочил к стене – пронеслась она весьма быстро, разбрызгивая из-под колес густую, черную грязь. Как бы он не спешил отскочить, цепкость взгляда не потерял и то, что увидел, снова заставило забыть о себе – в пролетке, один, с совершенно белым лицом, сидел доктор.       Все это само по себе было странным – такого выражения лица у вечно невозмутимого Милца Ребушинский не наблюдал никогда и было странным вдвойне – оттого, что он слышал от Синельникова. Алексей Егорович обернулся вслед пролетке и увидел, как доктор выскочил из нее, метнулся к городовым и вошел в дверь борделя. Задумываться было некогда. Алексей Егорович точно знал, что кончина Аглаи Львовны вряд ли могла повергнуть Милца в столь жуткое состояние. Что-то случилось еще, что-то, что задержало доктора не дав явиться по зову, и это что-то было чем-то из ряда вон выходящим. Толпа слегка рассеялась и то, что городовых у входа уже не было, лишь усилило неясное ощущение, похожее на волнение – он снова чуял, что сейчас услышит нечто важное. Дверь уже не была распахнута и Алексей Егорович осторожно, насколько смог, аккуратно, вошел, стараясь не скрипнуть ни половицей.       Внизу, как и прежде, было пусто. Не было даже Синельникова и Ребушинский, осторожно, налегая на перила, начал подниматься вверх. Он не дошел до площадки, услышав голоса и замер, обратившись в слух. - Да, подо льдом, дети…хотели расчистить каток, я полагаю. Лед там…прозрачен и я ясно видел тело… - тон у Милца был странным – незнакомо дрожащим и Алексей Егорович внезапно ощутил, как по спине пробежал холодок- доктор чего-то боялся, это ощущалось на расстоянии. - Но рассмотреть невозможно? – этот голос принадлежал Коробейникову и тон был до ужаса похож на тон доктора. - Нет, я ясно видел тело, руку, но сквозь такую толщу…ничего невозможно понять, что-то темное… - Я понял, доктор…поедем…       Эти двое были немногословны, они словно нарочно, не отдавая себе отчета, не выговаривали вслух то, о чем думали, но Алексей Егорович отчего-то понял это сам. Они думают, что это Штольман – он зажал рот рукой, понимая, что сказал это вслух и скатился по ступеням, не помня себя.       Он вылетел на улицу и остановился, пробежав не менее двадцати шагов, все еще не отнимая руки. Этот собственный жест и привел в себя – губам стало больно, и ладонь отлепилась от лица, потянулась к залитому водой, пустому лотку и через мгновение Алексей Егорович провел мокрой, грязной ладонью по лицу. Этот свой неосознанный жест отчего-то испугал – он сам не думал, что такое известие настолько выбьет его из колеи и никак не мог понять свои ощущения.       Взгляд вернулся к крыльцу борделя и остановился на сцене – Милц и Коробейников вышли. Коробейников что-то сказал идущему позади Синельникову, тот на мгновение застыл, затем его рука взлетела, отдавая честь, и он рысцой отправился в сторону полицейского управления, придерживая рукой папаху. Пролетка тем временем развернулась и Алексей Егорович, напряженно вглядываясь в то, что видел, отступил в подворотню. -На реке – эти два слова вертелись в голове и когда пролетка с двумя застывшими фигурами пролетела мимо, Алексей Егорович рванулся, выкрикивая на ходу : - Любезный, за пролеткой…Гони, плачу вдвойне!       Он взлетел в пролетку, поражаясь собственной прыти и не дождавшись ответа. Возница мотнул головой и Ребушинский почувствовал только одно – жуткое, беспокойное нетерпение. Пролетка с Милцем и Коробейниковым была уже довольно далеко – свернула на дорогу мимо городского парка, исчезла из виду, и сожаление полоснуло, словно ножом – Алексей Егорович не знал места, и упускать из виду ориентир было никак нельзя. - Не боись, никуда не денутся, тут дорога-то кольцом идет, нагоним.- донеслось громкое и спокойное и Алексей Егорович опустился на сидение и перевел дыхание – теперь можно было чуть отпустить себя и поразмыслить.       Сейчас, после полудня, людей лишь прибавилось – даже здесь, в сыром, подплывшем парке там и тут виделись прогуливающиеся парочки – люди устали от вечного, жуткого мороза и высыпали на улицу. Пролетка впереди показалась снова, и задуматься Алексей Егорович не успел – он понял, куда она едет. Там, впереди был шаткий мостик, который не так давно в городе начали называть ведьминым мостом. Это случилось тогда, когда в город прибыл ссыльный начальник сыскного, и Анна Миронова обнаружила труп, первый труп в череде прочих так или иначе связавших этих двух довольно далеких друг от друга людей.       Уже издали Алексей Егорович понял, что и здесь не обойдется без шума – вдоль высокого берега уже выстроилась толпа зевак. Они стояли цепочкой, обсуждая что-то, что видели внизу и Ребушинский в нетерпении спрыгнул почти на ходу, вынимая деньги и расплачиваясь, не глядя. Ему не терпелось увидеть все своими глазами. Коробейников и Милц были уже внизу – он увидел их тотчас, как подобрался к обрыву и, осторожно лавируя между стоящими людьми, подошел ближе, став напротив. Позади, послышался шум и, оглянувшись. Алексей Егорович увидел, как из второй полицейской пролетки выскакивают двое. В руках у них было по топору, и они довольно быстро спустились по скользким, отсвечивающим уже рыжим, уходящим солнечном свете, ступеням.       По ту сторону мостков зияла прорубь, и полицейские, споро орудуя тяжелым инструментом, начали колоть лед. Вода и ледяные брызги разлетались, сверкая и рассыпаясь. Звуки сливались с неясным гулом людских голосов, и Алексей Егорович оглянулся, понимая, что процесс этот не на десять минут и даже не на час – лед был довольно крепким.       Толпа за спиной прибавилась. В ней уже ясно виделись знакомые лица, взгляд скользнул чуть дальше и Алексей Егорович вздрогнул – по боковой аллее, не замечая никого вокруг, летела Анна Миронова.       Солнце еще не ушло, но тень уже накрыла аллею. Фигурка, одетая в легкое, синее пальтецо, двигалась быстро и из-под ног ее, высокими ручейками, взлетали серые брызги. Алексей Егорович, как зачарованный, смотрел на приближающуюся Анну и не мог отвести взгляд – она летела, чуть расставив руки без перчаток, волосы, не собранные, свободно разлетались в стороны и, даже не видя ее лица, он отчего-то понял, как оно выглядит – бледное, заострившееся, с остановившимся, пустым взглядом. - Ведьма – послышалось за спиной и толпа начала расступаться задолго до того, как фигурка смогла приблизиться. Ребушинский затаил дыхание. В голове пролетали слова и фразы, способные описать то, что он видел и чувствовал и эти слова и фразы вызывали одно – некий холодный, неясный трепет. Позади Мироновой показалась еще одна фигура, и Алексей Егорович неосознанно шагнул назад – адвокат Миронов летел вдогонку за дочерью, и казалось, его ноги не касаются земли. - Анна Викторовна, голубушка, зачем вы здесь?- прозвучал очень знакомый голос и Ребушинский оглянулся, отступив еще дальше – навстречу Мироновой, чуть расставив руки, шагал Трегубов. Когда здесь успел появиться полицмейстер, Алексей Егорович не понял, но ропот в толпе моментально затих. - Достали! Достали!- раздался звонкий мальчишеский вопль и толпа, словно единый организм, подалась вперед. Ребушинский обернулся, бесцеремонно оттолкнул плечом, стоящую впереди крестьянку, шагнул ближе и снова, в который раз за этот день, не понял ощущений – внизу на мостки вытянули тело и это был явно не Штольман.       С длинного, темного платья на серый, затоптанный снег натекала лужа, лица и прочих деталей было не разглядеть, но уже было понятно, что это дама – ноги в черных, узких сапожках не могли принадлежать мужчине. Тело быстро сложили на зеленые солдатские носилки, прикрыли куском темной ткани и понесли наверх.       Толпа загудела, словно в ней завелся задремавший на мгновение механизм и Алексей Егорович почувствовал нечто похожее на то, что чувствовал этим утром – жизнь. Жизнь забурлила вокруг – этой странной погодой, странными явлениями и пусть даже страшными, но яркими событиями. Со всех сторон так и сыпались версии о том, кто бы это мог быть, но один голос выделялся среди прочих. - Анюта, доченька, пойдем…видишь как…- Виктор Иванович Миронов внезапно умолк и Алексей Егорович обернулся. Анна стояла совсем рядом, в двух шагах и не отрываясь, смотрела вниз, туда, откуда осторожно ступая по скользким ступеням, медленно поднимались полицейские. Доктор, как ни странно, шел первым и, поднявшись, прямиком отправился к Мироновым, едва не задев Алексея Егоровича плечом.       Алексей Егорович снова, как и утром, ощутил странную раздвоенность. Ему не терпелось узнать, чье тело вытянули из подо льда, но и сцену, разворачивающуюся на глазах, он пропустить не хотел - все могло оказаться нужным.       Мысли побежали быстрее и Ребушинский понял, что о теле можно узнать позже, это могло подождать. Он осторожно шагнул ближе к тихо о чем-то говорящей троице и напряженно вслушался, стараясь разобрать хоть что-то среди гудящей вокруг толпы. - Это женщина, Анна Викторовна и мне кажется, она вам знакома. Я видел ее в городе и сдается мне, я не ошибаюсь, если пожелаете, мы можем позже встретиться и поговорить…обо всем – доктор говорил тихо и много. Алексей Егорович не видел лиц и не услышал, что ответила Анна, но услышал Миронова. - Вот видишь, ты напрасно так взволновалась, милая, пойдем, подышим, прогуляемся… - Алексей Егорович никогда не слышал от Виктора Ивановича Миронова подобного тона – тот, явно, был растерян и расстроен.       За то короткое время, что Ребушинский вслушивался в разговор, в природе снова произошли изменения – солнце ушло, погрузив все вокруг в серую полутень. Рядом заскрипели колеса, захлюпала вода, и Алексей Егорович понял, что полиция отъезжает. Куда и когда исчез полицмейстер, он не заметил, но сейчас взглянул в сторону звуков. Две пролетки направились в сторону центра, а полицейская подвода, накрытая темной тканью, развернулась, едва не опрокинувшись вбок и, натужно свернула вправо, в сторону больницы.       То, что сказал Милц, было самым важным из всего, что он услышал. Алексей Егорович умел отделять главное от второстепенного и сейчас осознал, насколько было глупо думать, что из реки извлекли тело пропавшей проститутки. Эта мысль пролетела, когда он разглядел изящные дамские ботинки, но теперь понял, что был неправ. Если Милц знал эту даму, то навряд ли она могла быть той, о пропаже которой так пеклась убиенная Аглая Львовна. Эта смерть была еще одной тайной, будоражащей его репортерскую сущность и Алексей Егорович шагнул было по направлению к дому с мыслью о том, что не мешало бы переодеться и вернуться к изысканиям, как нечто, донесшееся неподалеку, заставило застыть на месте. - Михаил Александрович, это ведь вы оставили записку? Послушайте, здесь…случились страшные вещи и я сейчас очень, очень занят, но…Напишите мне адрес, по которому я могу вас найти и мы обо всем поговорим вечером, а сейчас…да, да, вот замечательно, а сейчас бегите, я задержу его…Уважаемый!! – доктор воскликнул настолько громко, что на него оглянулись все, кто стоял в радиусе десяти шагов.       Алексей Егорович вытянув шею, попытался протиснуться ближе, но не успел. Он успел лишь увидеть, как ловкая мальчишечья фигурка, крадучись, проскользнула за спинами стоящих у кромки обрыва, людей. Он увидел мальчишку, уже бегущим по аллее. Тот бежал, не оглядываясь и вскоре, исчез, свернув за темные, подернутые сумерками кусты.       Люди не спешили расходиться, обсуждая меж собой то, что случилось за этот странный день и Алексей Егорович, взглянув в сторону, разочарованно вздохнул – подступиться к Милцу и послушать о чем он говорит с незнакомым, одетым в серое, человеком, не представлялось возможным. Возле него, изредка бросая на Алексея Егоровича весьма недобрые взгляды, топтался Коробейников.       Почему Антон Андреевич не уехал вместе со всеми, было загадкой, но разгадка оказалась на удивление проста – Алексей Егорович понял, куда все это время смотрел этот непонятного теперь служебного положения, господин – по аллее, очень медленно, уходили Мироновы.       Серый незнакомец очень быстро отошел, взглянув на Милца с недоумением и Ребушинский понял, что доктор произвел некий одному ему понятный отвлекающий маневр- ему зачем-то понадобилось задержать этого человека. Серое пальто мелькнуло среди деревьев и исчезло из виду в направлении центра. Почему Милц назвал крестьянского мальчика по имени отчеству, было еще одной загадкой, но Алексею Егоровичу было уже не до чудачеств доктора – помимо того, что все эти тайны будоражили разум, Алексей Егорович понял, что абсолютно, просто дико замерз – он совершенно не чувствовал ног.       Солнце ушло, забрав с собой эту странную январскую духоту и сумерки, схватили за мокрые ноги зимним, влажным холодом. Нужно было дойти до дому, отогреться, поесть и наконец, сбросить эти мокрые, уже кажущиеся ледяными, туфли. Эта, последняя мысль показалась самой дельной, и Алексей Егорович поспешил, насколько позволяли ноги – ему нужно было до окончания этого странного дня, успеть посетить два места – полицейское управление и мертвецкую.       Идти в заведение и пытаться вытягивать у перепуганных проституток какие-то детали, сегодня было ни к чему, это можно было отложить до завтра, когда страсти поулягутся, и в хорошеньких головках обитательниц местного борделя уляжется хаос. *** - Пойдемте, доктор, что вы думаете…каково ваше мнение…насчет всего… - Коробейников начал бодро, но закончил невнятно и доктор, проследив за его взглядом, понял, отчего – по аллее, медленно удалялись две фигуры – адвокат Миронов, обняв дочь за плечи, о чем-то тихо говорил, уводя ее с собой. - Уезжать ей нужно – послышалось рядом и Александр Францевич, взглянув на Коробейникова, понял, что тот сказал это не ему, а мыслил вслух.       Самообладание давно вернулось. Оно вернулось, как только городовые вытянули тяжелое тело на мостки и доктор понял, что его опасения оказались напрасными. Пребывание в воде порой совершают с телами разнообразные и весьма безобразные вещи, но это тело трудно было спутать с чьим-то иным – перед доктором лежала дама и эту даму он знал.       Холодная вода и тяжелое, медленное зимнее течение сделали свое дело – тело почти не пострадало и это тонкое, слегка оплывшее лицо, даже обезображенное выходным пулевым отверстием, не узнать было невозможно. - Нина Аркадьевна, но…как же так…она же исчезла еще тогда, тем утром…- послышался потрясенный голос Коробейникова и доктор смог ответить, ощущая невероятное, нечеловеческое облегчение: - Именно что – исчезла.       Сейчас, после того, как он встретил своего маленького знакомца, так странно исчезнувшего и так счастливо нашедшегося, вкупе с тем, что тело оказалось совсем другим, мир вокруг показался светлее, чем был, хотя на город опускались сумерки.       Единственным черным пятном, из того, что случилось за последние часы, была встреча с Анной Мироновой – она, как показалось доктору, явно была не в себе. Кто ей сказал, что на реке обнаружено тело, доктор не знал, но ему было сложно представить, что творилось в душе этой впечатлительной, тонкой натуры, когда она бежала сюда через весь город. В ее глазах он облегчения не увидел, и это обстоятельство вызывало горечь. - Пойдемте, Антон Андреич, сейчас делать выводы рановато, но, судя по тому, что мы видели, причина смерти налицо…прошу прощение за невольный каламбур. Все выяснится после вскрытия, одно могу сказать определенно – тело пробыло в воде довольно долго… - Как вы полагаете, тело…было сброшено здесь? – Антон Андреевич забылся и доктор почувствовал то, что ощущал два дня назад, глядя в спину, уходящему Коробейникову, однако теперь он знал, как ему помочь. Он сам заскучал и без этих неразгаданных тайн и без разговоров, поэтому подхватил тему мгновенно: - Трудно сказать, но…вам и карты в руки, нужно понять, куда она отправилась тем утром, опросить служащих гостиницы, возможно, это прольет свет. Тело могли сбросить где угодно, вы же сами знаете, река вьется вдоль тверского тракта… - Да, да, вы правы, могли где угодно, я зайду к вам или…вскрытие будет завтра? – Коробейников спросил осторожно, время от времени оглядываясь назад и Александр Францевич, ответил, не задумываясь, ему отчего-то очень хотелось помочь: - Нет, видите ли в чем дело…Температура воды всегда теплее, чем температура воздуха, тело, хоть и выглядит окоченевшим, но это ненадолго. Единственное, что может нам помешать, это еще один труп, я так понял, Аглая Львовна…внезапно скончалась…Вам это не кажется странным? – он снова задал вопрос на удачу и сбавил шаг, вслушиваясь в тишину. - Кажется – буркнул в ответ Коробейников и внезапно словно очнулся – Это весьма странно, она очень странно себя вела и эта история с девицей…Аглая Львовна не предъявила записку, она лишь о ней упомянула, устно, мол, нашли записку и я…хотел дать делу ход, но Николай Васильевич воспротивился…и напрасно. - А имя, имя она вам назвала? – это был самый важный вопрос, терзающий доктора и он уже не чаял надеяться на ответ, но Коробейников, видимо тоже испытывал облегчение оттого же, отчего и он. Он вздохнул свободнее и проговорил спокойно, так, словно так и было нужно: - Назвала, да только все это…яйца выеденного не стоит. Посудите сами. Поначалу она явилась и едва ли не со слезами просила найти Полянскую Александру Ильинишну, а на следующий день, когда говорила о том, что искать не следует, назвала ее Анастасией. - То есть, как?! И она…не поправилась? – доктор уже забыл об осторожности, и это вылетело само по себе, но Коробейников не заметил. Он, явно, был воодушевлен таким участием и только подхватил: - Именно! Она назвала ее другим именем два раза! И это наводит на определенные мысли, по крайней мере, теперь Николай Васильевич не будет чинить препятствий и я смогу попытаться разобраться, хотя…думаю, утопленница будет его интересовать гораздо больше, все же…важная птица. - Вы так думаете? А вот я отчего-то не уверен, что важная…по крайней мере теперь. Посудите сами, ее должны были хватиться, коли бы так, однако ни депеш, ни циркуляров, ничего подобного не было. А, я прав? – он сам не понял, как это вышло – эти мысли просто сложились в голове, моментально вылетели вслух и попали в цель – Коробейников остановился и воскликнул, взглянув обрадовано и светло: - А ведь действительно! Действительно, это странно. Спасибо, доктор, вы…навели меня на мысль. Вы сейчас куда направляетесь? Вопрос прозвучал неожиданно, и ответ вылетел сам собой: - Я, пожалуй, зайду домой, перекушу на скорую руку и займусь нашими…новопреставленными. - Да, конечно, до встречи, доктор. – быстро проговорил Коробейников и очень быстро, почти не глядя пожав руку, устремился по направлению к центру. Через пару минут его фигура исчезла за поворотом и Александр Францевич еще раз, с облегчением, вздохнув, спешно отправился к дому, раскладывая в голове события и факты последних часов.       Михаил Александрович оказался смышленее, чем он мог предполагать – он побежал от преследователя не вперед, а назад, к больнице и это делало ему честь – маневр удался. Доктор не успел поблагодарить его за записку и не успел понять, откуда мальчик знал о теле – появление серого незнакомца спутало планы. Этот человек снова появился не вовремя и снова показался не менее опасным – Александр Францевич задержал его, задав банальный вопрос о времени и этим дал маленькому стратегу уйти незамеченным. Почему этот человек преследует ребенка и что у него на уме, было неясно, но было ясно одно – после того, как он заберет мальчика по указанному адресу, нужно будет выяснить все детали и если потребуется, привлечь полицию. Дело было темным и запутанным. Девушка, лежащая в беспамятстве в маленькой гостевой, точно не была проституткой, в этом доктор теперь был просто уверен, но смерть Аглаи Львовны внесла в эту историю еще одну, уже не мрачную – страшную ноту.       Как бы то ни было – незнакомка, ее побег и смерть хозяйки борделя были звеньями одной цепи – это сейчас Александр Францевич осознал отчетливо. Оставалось выяснить, своей ли смертью почила Аглая Львовна и эта мысль уже не давала покоя. Обстоятельства смерти, как и сама смерть фрейлины императрицы, волновали мало – эта женщина не оставила о себе светлых воспоминаний и Александр Францевич, уже повернув в замке ключ, подумал еще об одном – первым делом следует разобраться с телом хозяйки борделя. ***       Алексей Егорович сидел в кресле, блаженно вытянув ноги и улыбался самому себе – он отлично отобедал, переоделся в сухое и у него было, по меньшей мере, три тайны не выбор. Этот день, так пугающе начавшийся, все же оказался счастливее многих предыдущих. Алексея Егоровича мало интересовали причины смерти обеих дам. Его занимали связанные с этими смертями тайны и если о том теле, что извлекли из реки, по понятным причинам писать было нельзя, то и думать о нем было незачем. Эта дама умерла для него во всех смыслах, как только он узнал ее имя. Имя он узнал совершенно случайно – мимо проходящие граждане весьма громко обсуждали то, о чем знали, и ему даже не пришлось напрягать слух. - Да я сразу скумекал, я ее ишшо летом запомнил, ножонку поставит на коробку-та и притоптыват, а как чистить, когда обувка дер-дерг…а тут и думать нечего, пристукнули ее эти, что налетели тогда…дохлые люди, страшные, я как припомню так…спина дыбом… - Спина дыбом? Это как? – хохотнул второй и добавил с неудовольствием: - А странно…где ж это видано, чтоб дама этак обувку чистила…оне на ночь, в коридор обувку-то выставляют, а тут…тьфу, срамота… - Ну так и я об чем…       Фигуры хрустко прошагали мимо, и Алексей Егорович завернул к дому, ощущая в душе нечто необыкновенно легкое – удача снова повернулась нужной стороной.       Сейчас он сидел, задумчиво щурясь на початый штоф водки и мысль о том, что рюмочка таки не помешает мыслительному процессу, показалась весьма разумной.       Прозрачная жидкость, чуть булькнув, наполнила крохотный, изящный сосуд на ножке и Алексей Егорович, опрокинув рюмку в рот, откинулся на спинку, ощущая, как внутри разливается тепло. Снаружи, из внешнего мира так и доносилось далекое хриплое карканье, но эти звуки уже не пугали – жизнь возвращалась в привычное русло. *** - Вы мне голову не морочьте…Александр Францевич, она и без того…кругом. Объяснитесь…без этих ваших…терминов.       Трегубов выпалил эту тираду и устало опустился на стул, едва договорив. Видеть здесь, в мертвецкой, полицмейстера и без того было чем-то из ряда вон – на своей памяти доктор такого припомнить не мог, так помимо всего этого, Николай Васильевич и вел себя весьма своеобразно – нервно. Судя по всему, этот день совершенно выбил его из колеи.       Александр Францевич и ранее допускал мысль о том, что Трегубов явился в Затонск не просто так, а сейчас лишь укрепился в этой мысли. Полицмейстер получил назначение в маленький провинциальный городок и, видимо, жизнь в этом городке, нарисованная в его воображении, не совпала с реальностью. Доктору всегда казалось, что излишние волнения нервируют господина полицмейстера. Трегубов был человеком старой школы, чурался любых новшеств, хотя умел собраться в нужный момент, но события, летящие, как снежный ком, перенес сложно. Однако, Александр Францевич был ему благодарен – в те, жуткие часы, Трегубов таки смог переломить себя и вслух выразить негодование на произвол творивший явившимися из столицы странными и страшными господами.       За время стылого морока, Николай Васильевич, видимо, наконец таки в полной мере ощутил неспешную прелесть провинциальной жизни и этот суетливый день, наполненный разнообразными, странными и страшными происшествиями, внес в эту размеренную жизнь – диссонанс.       Полицмейстер собственной персоной примчался на берег и Александр Францевич видел, что и Николай Васильевич с облегчением воспринял то, что увидел на мостках, было похоже на то, что думали они в этот момент об одном и том же.       Сейчас, он, Александр Францевич Милц, ошибся сам. Он опешил от явления Трегубова и начал не с того, тотчас попытавшись объяснить суть того, о чем узнал, используя при этом обычные на его взгляд, прозекторские термины.       Трегубов, молча, смотрел на накрытое простыней тело и Александр Францвич спохватился, пытаясь сообразить, как исправить ситуацию. С Аглаей Львовной дело обстояло более или менее ясно и доктор, недолго думая, решил не излагать пугающие полицмейстера подробности, а изложить факты и версии: - Давайте я объясню иначе, я…понимаю, что все это… - Излагайте, доктор, я прошу прощения за свой…пассаж, я слушаю. Так что там, с мадам? – Трегубов пришел в себя и превратился в прежнего, вменяемого полицмейстера затонской полиции. Александр Францевич вздохнул с облегчением и поспешил изложить все, что изложить мог: - Итак, Аглая Львовна. Это, безусловно, отравление. Цианид, как по учебнику, картина, что называется…впрочем, есть один нюанс…Я не думаю, что это самоубийство, уж больно странный способ, знаете ли… - То-есть, вы хотите сказать, что знаете, каким манером яд попал в тело? – Трегубов поморщился от собственного косноязычия, но доктор энергично кивнул и продолжил, уже освоившись с непривычной обстановкой: - Да. В желудке ничего, кроме шоколадных конфет, но согласитесь, это… весьма своеобразный способ наложить на себя руки – трудоемко, да и еще одно – где, в Затонске, эта дама могла заполучить столь редкий яд? Я уж не стану и представлять, каким образом она могла ввести яд в эти…кондитерские изыски. - Значит, вы полагаете – убийство? – коротко высказался полицмейстер, и доктор пожал плечами: - Здесь, собственно и полагать нечего, вывод напрашивается сам собой. Другой вопрос, кому могла помешать эта дама…до такой степени? - В этом мы разберемся, а с фрейлиной что, удалось что-то выяснить? - Здесь, именно что ясна причина смерти, что называется налицо, но…сложно определить вид оружия, тело долго пробыло в воде, ткани претерпели изменения…Да и пули мы не найдем – навылет… - Увольте меня от этих подробностей.- Трегубов поднялся и взглянул на накрытое простыней тело – Итак, застрелена? Александр Францевич в растерянности застыл, не зная, что предпринять – полицмейстер явно не хотел видеть мертвое тело и знать подробности, но объяснять без этого доктор не привык – Штольман всегда с интересом относился и к самим подробностям и к умозаключениям его самого и это явное нежелание участия ставило в тупик. Ему необходимо было объяснить важную вещь, факт, но как это сделать, не прибегая к наглядности, доктор не знал. - Что с вами, Александр Францевич? – темные, круглые глаза смотрели с тревогой и доктор очнулся, взглянув в упор: - Вам необходимо это увидеть, это…очень важно. - А на словах, значит, никак, ну…показывайте, коли так.- полицмейстер подступил к столу с весьма напряженным лицом и Александр Францевич поспешил обойти стол и отогнуть край простыни: - Вот, извольте, это – прижизненное повреждение… - Вот этот синяк на запястье? Ну-ну и…что же с ним не так? - Посмотрите внимательно…Судя по всему кто-то очень крепко держал ее за запястье, очень крепко и весь фокус в том, что и после смерти, видимо, держал тоже… - Чтооо?! – Трегубов разогнулся и на лице его, отразилось искреннее изумление. Лицо это было бледнее обычного, но сейчас доктору было не до тонкостей изменившейся психики полицмейстера – сейчас ему необходимо было донести то, о чем он понял, знал наверняка и он мягко, насколько смог, снова кивнул на тело, приглашая Николая Васильевича взглянуть: - Посмотрите сюда…вот это…самое странное – доктор приподнял руку за локтевой сгиб и мертвая кисть, словно живая, резко отвисла вниз выше четко видимых, сизых пятен. Трегубов отшатнулся, неосознанно шагнув назад и растерянно выговорил, остолбенело глядя на неестественно, под прямым углом, обвисшую кисть: - Это…что такое…по вашему? - Это перелом. Посмертный. Выходит…- доктор уложил кисть и, накрыв ее простыней, обернулся к полицмейстеру: - Выходит, что кто-то держал ее за запястье, вот таким манером. Взять за запястье полицмейстера Александр Францевич не решился и показал на себе: - Вот так. Возможно, они бежали или что-то в этом духе. От усилия и давления при жизни образовалась гематома. Кто-то стрелял в спину и…убийца не потрудился разнять рук или тела лежали какое-то время. Позже их сбросили в реку, под лед, никто не знает, сколько они проплыли, но затем что-то произошло…что угодно – течение, валун, коряга ли и…один труп отпустил другого. Давление было велико, и кость сломалась, выше гематомы. Лицо Трегубова являло собой белую гипсовую маску. Он смотрел на покрытое простыней тело, и на лице его не было эмоций. Александр Францевич терпеливо ждал реакции, внимательно вглядываясь в темноглазое, бледное лицо и мысль промелькнула странная и ненужная – Нужно было вскипятить чай. - Вы уверены в выводах, доктор? – шевельнул губами Николай Васильевич и Александр Францевич снова пожал плечами: - Не на сто процентов, но, думаю, что… - То-есть там, в реке, вполне вероятно, еще один труп и этот труп… - И этот труп где-то выше по течению, но, либо сейчас, либо весной он также окажется здесь, вы же знаете… - Запруда…пруд…да, я знаю…- полицмейстер устало провел ладонью по лицу и отступил к столу – запруда… - Николай Васильевич, я понимаю, насколько все это…Вы не хотите чаю? - Что? – Трегубов резко обернулся – Здесь?! Нет, увольте…Что…это?! Полицмейстер побелел до синевы, и доктор обернулся к прозекторскому столу – белая простыня завернулась, обнажив бледные, голубоватые ступни и тонкая ткань зашевелилась над телом, трепещущим, жутким парусом.       В первое мгновение Александр Францевич застыл, не понимая, что происходит, и изумленно взирая на это странное нечто, не в силах сдвинуться с места. - Доктор, вы здесь? Я прошу прощения – в мертвецкую влетел Коробейников, сжимая в руках некий сверток, и морок исчез – доктор понял природу жуткого явления. Простыня уже опала, четко обрисовав тело и Александр Францевич, быстро накрыл пугающее доказательство своего испуга: - Это сквозняк, Николай Васильевич, только и всего – обернулся он к полицмейстеру и услышал позади себя быстрое и взволнованное: - У вас дверь распахнута, настежь… - То-есть как, настежь? – он выговорил это, уже вылетая за занавесь и, выскочив под козырек, замер, вглядываясь во мрак – неясная, нехорошая тревога давила душу.       Фонари снова светили через одного, тускло освещая окружающий мир. Снег из серого обратился темным, чернея вдоль дороги широкими провалами, с неба летел мелкий, похожий на пыль, дождь и Александр Францевич, холодея, понял, что тревога была не напрасной – он ясно услышал удаляющиеся, легкие, спешащие шаги.       В густом, сыром мраке разглядеть что-либо было невозможно, но догадка уже явилась – не менее мрачная, чем окружающий мир. Кричать что-либо в темноту не имело смысла и он, тяжело шагнул обратно, пытаясь осознать произошедшее: - Господа, боюсь, мы были слишком беспечны…- собственный тон ужаснул, настолько он показался обреченным. - Я…мы проводили осмотр и обнаружили вот это…Доктор, вы, что имеете в виду? – Коробейников, не глядя, опустил на стол сверток и замер в ожидании ответа. - Я думаю…Анна Викторовна была здесь и слышала…часть нашего разговора, я не уверен, но слышал шаги…В такое время, это…могла быть только она… - Вы не заперли за мною дверь? – зачем-то спросил Трегубов и тут же умолк, подступил к окну и добавил тихо, но твердо: - Надобно Мироновых известить. Если она все слышала, бог весть какие она сделала выводы. Коробейников, вы тут сами с доктором объяснитесь, я поеду.       Полицмейстер вышел, не попрощавшись, и оба вздрогнули при звуке хлопнувшей двери. - Я…отпечатки снял и тотчас к вам, здесь коробка с конфетами, я думаю, нужно провести экспертизу…- Коробейников проговорил это, глядя в стену, развернулся и вылетел вон. Дверь снова хлопнула и Александр Францевич, устало опустился на стул – этот жуткий день никак не желал завершиться миром.       Дома он ни был с обеда. После беглого осмотра тел и устройства всего так, как было нужно с мертвыми, у него выдалось время для того, чтобы уделить внимание живой и там, дама, его ждал сюрприз. Он не сразу понял, что не так – быстро прошел в гостевую спальню, взглянул на все еще бледное, но уже не такое румяное лицо и уже в кухне понял, что здесь, за время его отсутствия произошли кардинальные изменения: чайник был теплым, чугунная поверхность плиты под ним дышала жаром, на столе стоял пустой стакан, сахарница и на белом блюдечке лежал недоеденный кусочек белой сайки.       Доктор метнулся обратно, на ходу понимая, что его подопечная мало того, что приходила в себя, но и умудрилась сделать себе чай и… остановился на пороге. Мысль о том, чтобы попытаться привести барышню в чувство улетучилась сама собой – приблизившись, доктор понял, что это уже не забытье и трогать больную не стал. Девушка спала крепким, здоровым сном. Очень глубоким и очень спокойным. Он осторожно прикрыл дверь, на цыпочках добрался до кухни, приговорил оставшийся хлеб с мясом и поспешил убраться в клинику, заперев дверь на два оборота ключа.       До мертвецкой он добрался через два часа и тотчас занялся делом. Эти два часа он потратил с пользой, хорошенько обдумав свои дальнейшие действия, доподлинно узнав адрес, убедившись, что с мальчиком до вечера ничего не случиться и разузнав некие странные подробности о сером человеке. Последнее взволновало более всего – оказалось, что человек этот прибыл из столицы, заселился в приличные апартаменты и намеками, не явно, пытался выяснить что-то и о мальчике и о пропавшей из борделя девице. В гостинице он представился поверенным в делах некой госпожи Расторопшиной, имеющей недвижимость в Затонске. Доктор был совсем не уверен в его искренности, но был уверен в том, что нынешним вечером часть тайны, если не вся она, раскроется.       То, что случилось пять минут назад, выбило душу из шаткого равновесия – как бы ни был Александр Францевич озабочен неожиданно пришедшими проблемами, Анна Миронова сейчас занимала все его мысли. Он готов был отправиться на поиски и эта, последняя, внезапно прилетевшая мысль, показалась самой резонной – ему нужно было идти по адресу и времени хватало на все. Единственным, на что времени не было совсем – на экспертизу того, что принес Коробейников. Александр Францевич поднялся, убрал сверток в медицинский шкафчик, запер его на ключ, погасил свет и запер на три оборота дверь мертвецкой – все, что осталось за этой дверью, могло подождать до утра.       По улице, странной, сырой, туманной поземкой, вился дождь. Теперь к сырости прибавился ветер и доктор, подняв воротник, шагнул с крыльца. Он решил пойти через парк. Где, как не в парке можно было встретить Анну Миронову. Почему Александр Францевич решил так, а не иначе, он не задумался, но отчего-то был уверен в том, что в полицейское управление она не отправится. Парк оказался пуст. Сквозь мокрые, голые ветки проглядывал мрак, но здесь, как и во всем окружающем мире зависла странная, плотная тишина. Он только сейчас понял, что звук, сопровождающий весь этот странный день – исчез. Весь день он время от времени слышал воронье карканье. То, что птицы какое-то время кружили над парком огромной, безмолвной стаей, его не взволновало так, как прочих – он прекрасно знал повадки этих птиц в оттепель и их появлению не поразился. Он поразился иному – реакции на это явление горожан. Там, на высоком берегу, среди толпы, он не особо вслушивался в то, что доносилось вокруг, но что-то слышал и то, что он слышал – не нравилось. Разговоры о мистике, проклятье и прочее простонародное мракобесие проявилось здесь особенно ярко, и не услышать этого было нельзя. « Уезжать ей надо» - вспомнился задумчиво – беспокойный тон Коробейникова и Александр Францевич ощутил странное – неясное, но четко ощущаемое беспокойство. Его никогда не посещали предчувствия и прочие проявления, присущие людям с тонкой нервной организацией, но сегодня что-то изменилось – эту, странную неясную тревогу он ощущал ясно.       Доктор еще раз оглянулся вокруг – туман, вызванный непонятным явлением, похожим на дождь, был живым. Ветер, слабый, едва ощущаемый, раскачивал его среди кустов, расстилал вдоль аллеи и этот потусторонний пейзаж лишь усилил беспокойство.       Фонарь у скамьи освещал огромную, сверкающую черным, лужу и Александр Францевич, подступил к краю, вынув брегет. Стрелки отсчитывали последние минуты до полуночи. Этот день, казавшийся бесконечным и растянувшийся в пространстве, подходил к концу. Нужно было спешить. Нельзя было заставлять ждать того, с кем он условился встретиться через четверть часа и доктор, вздохнув, постарался прибавить шаг.       Он успел вовремя – до условленного времени оставалась пара минут и доктор, осторожно обойдя разлившуюся на дороге лужу, замер, прислушиваясь к звукам. Дом перед ним казался спящим. Не светилось ни одно окно и казалось, что этот густой, шевелящийся ветром туман, накрыл дом сонным, странным коконом. Эти не менее странные мысли оборвались, как только слух уловил звук – легкий скрип открывающейся двери. Стука он не услышал – скрип повторился и, из-под низкого козырька крыльца выступила детская фигурка. - Доктор, вы пришли.- услышал Александр Францевич неясно удивленный тон и ответил, пожимая маленькую руку: - Вы сомневались? - Нет, нет, что вы, я…просто я слышал обо всем, что случилось, и побоялся, что вы заняты. Михаил Александрович, явно, смутился от проявленных сомнений, был готов принести извинения, но доктор решил, что времени для политеса просто нет: - Вы снова в валенках? Вопрос, видимо, прозвучал неожиданно, и маленький знакомец снова сконфузился, шагая уже рядом: - Это…мои туфли пришли в негодность, Егор, он хотел как лучше и поставил их сушиться, но в итоге…кожа просто полопалась…Доктор, у вас есть для меня новости?       Мальчик уже пришел в себя. Он шел рядом, бодро шлепая по лужам в больших, растоптанных валенках и Александр Францевич решил, что ничто не мешает им поговорить обо всем здесь – вокруг не было ни одной живой души. - У меня есть новости и я готов вас порадовать, но прежде я хочу знать, каким образом…произошло то, что произошло? – он высказался аккуратно, тщательно подобрав слова, и терпеливо шагал, не глядя на своего маленького спутника, давая ему возможность собраться с мыслями.       Короткий, нервный вздох, прозвучавший довольно громко дал ему понять, что поступил он верно и доктор взглянул вдоль пустой улицы, обратившись в слух. - Моя фамилия Парфенов, Михаил Александрович Парфенов, возможно, вы что-то слышали о моем папеньке, Александре Николаевиче, он… - Фабрикант Парфенов? Благотворитель и меценат, тот, что пожертвовал огромную сумму на открытие курсов сестер милосердия? Бог мой, но тогда я не понимаю…- это выскочило само по себе. С пару месяцев назад Александр Францевич читал об этом в редко достающейся столичной прессе и тогда сей благородный жест произвел на него сильное впечатление. Сумма названа не была, но доктор и тогда понял, что это были весьма солидные средства. - Да, я…рад, что вы знаете…Все это правда, папа, он был…       Мальчик замолчал, и доктор лишь через время осознал, что именно было сказано и почему ребенок умолк. Слово « был» оказалось для него слишком тяжелым. Задавать вопросы было неловко, и собственное ликование пару минут назад уже казалось бестактностью. - Все дело в другом. Папа умер…три недели назад и обстоятельства сложились…как-то все случилось очень быстро и этот удар и отъезд Владимира и Шуреца занемогла, все… Мальчик заговорил путано, но Александр Францевич не удивился – ребенок, явно, заволновался и доктор попытался сгладить ситуацию: - Давайте отложим разговор, Шуреца, это… - Это моя сестра. Александра, папа звал ее Шурицею, потому что она очень шустрая…быстрая, она…Вы ведь знаете что-то? – мальчик задал вопрос тихо и доктор внутренне содрогнулся и обругал себя, понимая, что в данной ситуации нужно было с самого начала раскрыть мальчику все, что знал – это вселило бы в него надежду. Однако, бичевать себя было бессмысленно, и доктор остановился, повернувшись к мальчику и взглянув в лицо: - Вы простите меня, Михаил Александрович, с вашей сестрой все хорошо, она в моем доме. Ей нездоровилось, но сейчас опасности нет, я уверен. Он произнес это твердо, спокойно и даже в сумраке разглядел, как лицо маленького знакомца, просветлело: - Правда? Я знал, но вы так неясно…Так чего же мы ждем? Она будет так рада…- он совершенно детским жестом тянул доктора за рукав, уже не заботясь о приличиях и Александр Францевич, улыбнувшись, уступил натиску, проговорив уже легче: - Нам совсем недалеко осталось, не будем спешить, скользко, вы не хотите мне объяснить, каким образом …все это случилось? Он не смог облечь в слова все, о чем хотел спросить, но голова рядом качнулась и мальчик, набрав воздуха, заговорил, взволнованно, но стараясь не сбиваться: - Это…очень страшно все. Все началось еще до того, как с папенькой это случилось. Он женился…год назад. Шуреца тогда как раз познакомилась с Владимиром и папа был очень доволен…Только я был недоволен- ей вечно стало некогда…То-есть вот…и эта дама…она поначалу казалась очень милой и при папе всегда вела себя мило, а без него….Но он нам не верил…он словно…Я не знаю..очарован был, как в той сказке…И мы смирились. Потом Шуреца заболела, начала худеть и никто не мог понять…папа приглашал докторов и никто ничего не мог сказать…А потом он умер. Это случилось в поездке, он уезжал в Москву и…это случилось. После панихиды мы вернулись домой и Ираиду Константиновну словно подменили…то-есть она уже не таилась. Владимир пытался что-то сделать, они обручились с Шурицей и вот как нарочно…его отправили по делам службы, далеко, в Лондон… - Куда? – вопрос сорвался сам. Доктор ожидал чего угодно, но только не этого названия и тут же, не успевая за собственными мыслями, задал новый: - Владимир, это жених вашей сестры, а чем он занимается? - Я не знаю, он офицер, но я никогда не видел его в форме, это странно, они с папой о чем-то говорили, но мне это было неинтересно…Он не бедный человек, дворянин…мой папа не имел титула, вы не подумайте, все это не ради титула… - Нет, нет, я не думаю – Александр Францевич постарался успокоить мальчика. Эта история начала проясняться, и была старой, как мир. Он уже начал догадываться, что именно случилось, и не знал, стоит ли мучить ребенка, задавая вопросы, но знал, что нужно сделать завтра – непременно обратиться в полицию. Дело имело весьма дурной запах. - Я …это было четыре дня назад…Я проснулся ночью и услышал шум. Было очень поздно, в третьем часу пополуночи…Из моей спальни виден только двор и я дошел через каминную и…увидел в окно, как Шурицу усаживают в экипаж. Тогда я подумал, что это доктор, что ей стало хуже, и чуть было не выбежал вниз, но, слава богу, мне хватило ума…Я сошел в пролет…лестницы черного хода и услышал, как они говорили…       Мальчик перевел дыхание, и Александр Францевич внезапно сообразил, о чем следует спросить незамедлительно. Знакомый глухой забор уже показался неподалеку, и он спросил, тихо, стараясь не испугать: - Вы знаете человека…Среднего роста, серые глаза, серое пальто… - Это он, этот…шулер…Так папа говорил о подобных людях. Я не понял всей тонкости, но…они задумали что-то ужасное. Я слышал, как она сказала – В любом случае она не вернется, даже если придет в себя…в борделе города Затонска…я прекрасно ее изучила. А мальчишка мал, да и странно было бы, если бы оба наследника исчезли вот так, вдруг… Этот…серый господин еще спросил, как она объяснит пропажу сестры и она так спокойно ответила – У меня есть письменные подтверждения ее недееспособности…потемнение рассудка после смерти отца…иногда это бывает внезапно, через определенное время. Я очень хорошо это запомнил… Мальчик замолчал и Александр Францевич, понимая все предельно ясно, проговорил, отпирая ворота: - Завтра мы с вами пойдем в полицию. Не волнуйтесь, я не дам вас в обиду. Ни вас, ни вашу сестру и нужно телеграфировать Владимиру, вы знаете полное имя? - Да, конечно, Владимир Апполинарьевич Берсенев. Ответ удовлетворил полностью и Александр Францевич, пропуская мальчика вперед, ощутил, легкое, но удовлетворение. Каким бы ни был ушедший день, день начавшийся обещал быть лучшим. ***       Алексей Егорович звучно зевнул, так, что в челюсти что-то щелкнуло, и он испуганно прервался, с усилием закрыв рот – боль оказалась нешуточной. Взгляд прояснился и тело, само по себе, подскочило в кресле – часы на стене щелкнули и длинная, острая стрелка, двинувшись, замерла на четверти второго пополуночи.       Холод и водка сделали свое дело – он отогрелся в тишине и покое и уснул, забыв обо всем на этом свете. Мысли засуетились вместе с телом – Алексей Егорович в растрепанных мыслях подступил к окну и заметался, взглядывая за стекло и возвращаясь к столу: - Господи боже ты мой, как же так вышло-то…болван…       Он обругал себя, еще раз вскинул взгляд на часы и понял, что потеряно не все – он не успевал в полицию, но был уверен, что доктор Милц все еще занимается своим непростым делом – виданное ли событие – два трупа кряду. За окном стоял плотный, сизый туман, но это уже не волновало совершенно – Алексей Егорович поспешно накинул пальто, накрутив кое-как шарф, и вылетел за дверь.       Он спешил. Так спешил, что пару раз едва не упал, поскользнувшись на мокром тротуаре. Улицы были пусты. Над городом висел туман, наполненный сырой, мутной взвесью, но было тихо. Не было слышно ни шагов, ни птичьего гомона, ни отвратительного звука слетающего с крыш льда. Это обстоятельство немного успокоило расшатавшиеся нервы, и Алексей Егорович чуть сбавил шаг, внимательно глядя под ноги. Он решил срезать путь через парк – дорога все одно была отвратительной везде, куда ни глянь и идти можно было минуя тропинки и аллеи – снег осел настолько, что едва закрывал туфли.       Алексей Егорович вышел к середине, понял, что здесь можно пойти вдоль аллеи, взглянул вперед и замер – на всю ширину аллеи разлилась огромная, черная лужа, но не лужа заставила его остановиться, не дыша – там, впереди, в тридцати шагах, под неясным светом фонаря стояла фигурка. Фигурка стояла спиной, время от времени нервно взмахивая рукой, но он узнал ее, узнал, каким бы ни был густым туман и темным – сумрак.       У скамьи стояла Анна Миронова. Она была в том же синем пальто, также простоволоса и выглядела со спины ровно так, как он помнил – странной, пугающей обреченностью.       Алексей Егорович замер, не зная, как поступить и слух уловил неясные звуки – Анна говорила. То тихо, то громко, так, словно разговаривала с кем-то, с кем-то невидимым. Сердце застучало неровно, с перебоями, Ребушинский сглотнул подступивший от нервного потрясения, комок в горле и двинулся в сторону фигурки. Он шел, чувствуя, как вода заливается в туфли, но не смел поднимать ног – он двигался наощупь, он очень не хотел спугнуть и очень хотел услышать.       Анна так и стояла спиной, и Алексей Егорович уже мог рассмотреть ее лучше. Руки, то и дело взлетающие в каких-то непонятных жестах, так и были голыми, подол пальто казался темнее верха, волосы, еще не так давно летящие ровными прядями, были спутаны и рассудок, уже пришедший в себя, оценил все это – Ребушинский понял, что до дому Миронова так и не дошла. Или, ушла тотчас, как явилась – промелькнула уже ясная мысль, но еще шагнуть шаг, Алексей Егорович не смог – он услышал речь. - Уйдите все, я прошу вас, уйдите, мне нужно остаться одной, пожалуйста…Яков, где ты? Я не видела Нину, она не пришла и теперь…я знаю, что не все духи приходят на зов…Если ты не хочешь…Если ты боишься меня напугать…не надо…Я хочу тебя видеть…Мне нужно знать…Неведение хуже всего…Всего, что может быть…Я даю тебе слово, что…Господи, ну неужели вы не можете оставить меня даже сейчас? Уйдите, уйдите все! Я не хочу вас видеть!...Не хочу…       Фигурка опустилась на колени и Алексей Егорович, содрогнувшись, отступил. Он отступал все дальше и дальше, уже не слыша слов. Анна сидела, обхватив голову руками и, когда под ногой хрустнул лед, Алексей Егорович очнулся. Миронова не обернулась, она не слышала его, она снова поднялась и снова о чем-то заговорила. Звук голоса разлетался по парку, но словно таял где-то, не достигая слуха – Ребушинский не мог расслышать, ни единого слова и уже не хотел. Сейчас он уже не ощущал азарта, того, что испытал при виде тонкой фигурки. Азарт словно разбился, рассыпался от слов, сказанных жутким, отчаянным тоном и Алексей Егорович, не понимая, что чувствует, развернулся и метнулся прочь, не разбирая дороги.       Туфли скользили, дыхание сбивалось, но он быстро, не оглядываясь, уходил все дальше и дальше, чувствуя лишь одно – желание оказаться где-то очень далеко. Он шел, упрямо глядя под ноги и перед глазами время от времени возникало видение - тонкие, голые руки, нетерпеливо взлетающие, словно отгоняющие что-то, что мешает и не дает понять. Слова тоже так и застряли в рассудке, и внезапно Алексей Егорович понял, что чувствует. Это чувство посещало его столь редко и не испытывал он его настолько давно, что забыл, как это бывает. Это была жалость. Это странное, щемящее, рвущее душу чувство, чувство из очень далекого прошлого.       Это открытие стоило многого – в голове, словно что-то поплыло, Алексей Егорович пошатнулся и мир рухнул, отдаваясь болью во всем теле. - Что же вы так…неаккуратно…- послышался очень знакомый ироничный тон и Ребушинский внезапно едва не лишился чувств – все смешалось в потрясенном рассудке – замороженные, мокрые мостки, черные, модные ботики, торчащие из-под черного подола, крики птиц, тонкие руки, взлетающие в мольбе и неприятии, детский взгляд и страшный вороний клекот возле самого лица.       Кто-то резко дернул за ворот, поднимая на ноги, и Алексей Егорович, не понимая, что происходит, оперся о стену, пытаясь сфокусировать взгляд. Рассудок никак не мог оценить то, что видели глаза – перед ним, совсем близко, стоял тот, кого совсем недавно тонкий, дрожащий голос звал из небытия. - Да будет вам, господин Ребушинский, я не тень отца Гамлета…придите в себя. Тон нисколько не изменился, так и звучал, иронично и чуть насмешливо и Алексей Егорович вгляделся в лицо, лицо, которое давно почел мертвым.       Штольман изменился, но не слишком. Он был чуть худощавей, чем был, глаза на осунувшемся лице казались больше, но смотрели знакомо – с иронией и насмешкой - нисколько не отличаясь от тона. Рука инстинктивно потянулась, в желании дотронутся и убедиться, что слова, сказанные знакомо сказал действительно не призрак, и действие мгновенно убедило – руку перехватили и аккуратно опустили вниз. - Да что с вами, Алексей Егорыч, ушиблись? Вы куда в столь поздний час направляетесь?       Призрак оказался весьма любознательным и мысли, совершенно покинувшие рассудок, начали возвращаться. Странный день закончился, подарив ему надежду на скорое возвращение к жизни, но ночь оказалась куда лучше – эта встреча стоила всех иных событий, вместе взятых. Штольман был абсолютно, безоговорочно живым и свои недавние мысли уже казались идиотизмом.       Рука снова потянулась, ухватив мягкий, черный рукав и Алексей Егорович обрел дар речи: - Яков Платонович, вы, откуда…Куда вы пропали, мы вас обыскались…тогда…Вы с поезда? Где ваши вещи? Пойдемте, голубчик, ко мне, я вам такое расскажу…Ооо…вы и представить не можете, но…в обмен на информацию…Из первых уст…Боже… Он уже тянул Штольмана за рукав вдоль улицы, совершенно не отдавая отчета действиям и то, что воскресший из мертвых не сопротивляется, только придавало сил: - Вот сюда, давайте зайдем, здесь тепло и …- он замолк лишь для того, чтобы отпереть дверь и только сейчас понял, что из парка он вылетел совершенно не туда, куда направлялся изначально. Мало того, он не отправился в сторону дома – в испуге и растрепанных чувствах ноги принесли его к редакции. Размышлять об этом было ни к чему – позади, стояла и, молча, ждала его действий самая настоящая сенсация, и Алексей Егорович выбросил мысли, шагнув вперед. - О чем вы мне хотели поведать? – Штольман задал вопрос спокойно, тихо и Алексей Егорович обернулся, расстегивая пальто: - Да вы раздевайтесь, Яков Платонович, я сейчас чаю соображу или…водочки с дороги… - Нет. У меня, очень много дел. Если вам есть, что сказать, я слушаю. – Штольман, не раздеваясь, опустился на стул, оглядывая стол, и Алексей Егорович понял, что времени у него мало – счастливо воскресший, явно, торопился. На языке вертелось, по меньшей мере, сотня вопросов, но вид ожившего призрака, словно не давал открыть рот – здесь, при свете свечей, было яснее заметно, что выглядит этот живой не самым лучшим образом. Где он был все это время и отчего исчез - эти два вопроса вертелись первыми, но Ребушинский знал, что сначала придется изложить о том, что опрометчиво пообещал. Он хорошо изучил этого человека и теперь надеялся лишь на то, что тот все же сам даст хоть какие-то намеки о том, что с ним произошло. Оставалось лишь надеяться, что в ходе разговора Штольман сам о чем-то проговорится и Алексей Егорович заговорил, начав с того самого, жуткого дня. Однако, это, похоже, Штольмана интересовало мало – он нетерпеливо повел головой и прервал Алексея Егоровича на самом интересном месте - рассказа о том, как Анна Миронова заперла его в ветхом сарае. - С вами все нормально, господин Ребушинский? Если так, то я, пожалуй, пойду, у меня нет времени… - Да вы что, вы что? Яков Платонович, вы же не в курсе событий…Сегодня в городе произошло столько всего…Ведь все думали, что это вас извлекли из реки…- Алексей Егорович снова схватил за черный рукав, вцепившись намертво – воскресший начальник сыскного поднялся в явном желании уйти. Слова возымели действие – Штольман обернулся, стряхнул рукав и опустил саквояж с тростью на стол: - Да неужели… - Да, да, да…А до этого Аглая Львовна преставилась, странная история, знаете ли, девица из борделя пропала и мадам поначалу так пропажей этой озаботилась, а потом сказала, что и не нужно ее искать…мало того, дело закрыли…А теперь и концы в воду…А вот в реке…Тело нашли, да не то, фрейлина там…прости господи, ваша же знакомица, а доктор Милц…скрывает что-то, ну да ему невпервой, сами знаете…Мальчонку какого-то, странного, прикрывает… - он говорил, внимательно глядя в лицо Штольману и выражение этого лица, не нравилось – по мере услышанных слов оно становилось лишь темнее и жестче. Алексей Егорович почувствовал, как подступает разочарование и выпалил последний козырь, тот, что приберег, как последний шанс: - Там, на берегу, была Анна Миронова, с батюшкой, а люди в толпе…о разном говорили и Отец Федор сегодня все о бесах поминал…А совсем недавно я… к доктору шел и видел ее… - Кого, где? – с беспокойством спросил Штольман и Алексей Егорович, ликуя, выдержал паузу и сначала упомянул о своем: - Яков Платонович, ну вы же понимаете, скажите хоть что-то для прессы, если это, разумеется, не государственная… - О чем… вы… толковали… сейчас? – очень четко, раздельно выговаривая слова, жестко произнес Штольман и Алексей Егорович понял, что все пошло прахом. Перед глазами возникла тонкая фигурка со спутанными, длинными прядями, послышался звенящий безысходной болью ясный голос и он высказался, глядя прямо в лицо этому жесткому, упрямому призраку: - Об Анне Мироновой, разумеется, она, к слову, искала вас, мы вместе вас искали, где вы были, Яков Платонович? – Он не мог упустить хоть малейший, крохотный шанс и внезапно, глядя в бледное, нервное лицо, понял, что совершил ошибку. Лицо Штольмана передернулось нервной гримасой, приблизилось настолько, что Алексей Егорович видел лишь глаза и когда услышал тон, ему захотелось зажмуриться. - Когда вы видели Анну? - Четверть часа назад…В парке…Она и по сию пору наверное там…       В темных глазах напротив, промелькнуло нечто странное и дышать стало легче - Алексей Егорович лишь сейчас осознал, что рука в черной перчатке цепко собрала на груди лацканы сюртука. Сейчас рука разжалась и сжалась в кулак. Зажмуриться-таки пришлось – ошибка оказалась роковой и Алексей Егорович, уже внутренне приготовился к тому, что, возможно, сейчас ему будет очень больно, но ничего не произошло - в грудь ударили, словно забивая гвоздь, откинув назад и, открыв глаза, Алексей Егорович увидел, как за Штольманом захлопнулась дверь.       Он сидел на краешке стола, куда отшатнулся от легкого удара и пытался сообразить, что делать. Штольман воскрес, но остался прежним – он не изменился ни на йоту и ему, Алексею Егоровичу Ребушинскому, оставалось лишь одно – если нельзя было пролить свет на то, что случилось тогда, можно было попытаться описать то, что происходило сейчас. Решение явилось раньше мысли и думать Ребушинский начал яснее, уже вылетев за дверь. Он успел – едва оказавшись за порогом, Алексей Егорович успел увидеть высокую фигуру, свернувшую в темноту. Под ноги смотреть снова было некогда – угнаться за быстро идущим налегке Штольманом оказалось непросто. Дышать снова было сложно, но Алексей Егорович упрямо, стараясь шагать шире, торопливо следовал позади, стараясь на упустить из виду темную фигуру.       Фигура то появлялась в тусклом свете фонарей, то исчезала во мраке и, через какое-то время Ребушинский с изумлением понял, что Штольман точно знает, куда идти, хотя места он ему не называл. Он шел напрямик, не следуя тропинкам, но шел туда, куда надо - в сторону крайней, широкой аллеи. Штольману, похоже, не было никакого дела на то, что было под ногами и встречалось по пути. Ветки лезли в лицо, то и дело, царапая руки и Ребушинский, чертыхаясь и задыхаясь, уже проклял себя за то, что ввязался в эту авантюру. Ноги снова были мокрыми, лицо саднило, шарф он забыл и теперь шею неприятно обдавал сырой, холодный ветер.       Алексей Егорович остановился, перевел дыхание и шагнул вперед – Щтольман уже свернул туда, откуда совсем недавно, не чуя под собой ног, вылетел он сам. Лужа все также черным лаком расстилалась впереди, но Штольман оказался умнее – он не заботился о том, чтобы его не было слышно. Он летел вдоль аллеи, по краю черной воды и из-под ног его с хрустом разлеталась серая хлябь.       Фигурка в синем пальто все еще стояла под фонарем. Она уже не вскидывала руки. Руки свободно висели вдоль тела, и издали казалось, что это не человек, а статуя, странная, разноцветная статуя, замершая посреди аллеи. - Как же она не слышит – пролетела удивленная мысль и фигурка, словно откликнувшись, медленно повернулась.       Штольман уже почти добежал, он остановился в пяти шагах и, когда фигурка покачнулась, метнулся вперед. Тонкие руки, висящие вдоль тела, ожили – потянулись и через мгновение Алексей Егорович увидел, как они оказались за черной, неясной спиной, обхватив ее и замерев так, словно не могли отпустить.       Он стоял и смотрел вперед. Руки уже отпустили, скрылись, фигуры в плотном, сизом тумане читались неясно, но Алексей Егорович все стоял, сам не зная, зачем. Ему не хотелось, в первый раз в жизни, совсем не хотелось слышать, о чем говорили эти двое. Они не двигались с места, только ветер доносил неясные звуки, которые не облекались в слова.       В голове было до странности пусто, словно этот сырой, легкий ветер выдул мысли, и Алексей Егорович зябко поежился, собрав пелерину под горло – он все же пришел в себя. Ногам стало мокро и холодно, царапины на лице снова засаднило и, в последний раз взглянув на слившиеся в одну неясную тень фигуры, Ребушинский повернулся и, не оборачиваясь, побрел к дому. Отчего он теперь пошел к дому, было неясно ему самому. Он шел, пытаясь подобрать определения всему, что чувствовал за прошедший день, перебирая в памяти события и лица. Событий и лиц было много и последним оказалось бледное, нервное лицо Штольмана.       Алексей Егорович остановился настолько резко, что едва не поскользнулся. Этот воскресший, что стоял сейчас где-то там, позади, посреди мокрой аллеи и держал в руках тонкую фигурку, он кое-что оставил, позабыв обо всем, когда услышал то, о чем так хотел услышать.       Саквояж, новый, черный, блестевший золотистыми защелками и трость остались на столе, позабытые хозяином и это обстоятельство решило все иначе – Алексей Егорович резко изменил траекторию и зашагал к центру города. Он знал, что каким бы ни было романтичным то, что осталось за спиной, этот человек с беспокойным взглядом вернется за тем, что оставил. - И вернется скоро – это вылетело вслух, и Алексей Егорович ухмыльнулся собственной сообразительности. Нужно было дойти до редакции, вскипятить на керосинке чайник, разжечь камин и спокойно, расслабившись, ждать гостей – в том, что гостей будет двое, Алексей Егорович не сомневался, судя по тому, что он видел, начальник сыскного вернулся надолго, если не навсегда. Самым удивительным было то, что он, Алексей Егорович Ребушинский, оказался этому рад.       Раздумывая над этими странными вещами, Алексей Егорович, повернул в замке ключ, вошел и засветил свет. Он засветил свечи, все, сколько их было в кабинете, поставил на огонь чайник, развел огонь в камине и, опустившись в кресло, приготовился ждать. Он ждал, развлекаясь чтением петербуржской прессы и, когда за окнами послышались шаги, не стал подступать к окну.        Он свернул газету на самом интересном месте – на статье о некой безутешной вдове, обратившейся к общественности с отчаянным призывом, о помощи в розыске исчезнувшего пасынка и прислушался к звукам под окнами.       Шаги звучали почти в унисон, был ясно слышен негромкий разговор и Алексей Егорович улыбнулся – все же, он оказался прав – жизнь вернулась в Затонск. Город спал и еще не знал, насколько оказались правы все – природа, люди, события, совпадения, случайности и он, Алексей Егорович Ребушинский.