Процесс обучения

Все начинается, как и обычно, с идиотского лица Коннора. За последнее время Хэнк даже успел привыкнуть к такому раскладу. Им дали дело где-то в самой жопе Детройта. В этом районе о правах андроидов если и знают понаслышке, то признавать их пока не собираются. Хэнк оставляет Коннора буквально на пару секунд — надо задать вопрос менеджеру. Когда он возвращается, Коннор уже зачарованно смотрит на запотевший стакан с чем-то дорогим и явно алкогольным. — Это что за херня? — спрашивает Хэнк, садясь на барный стул рядом. — Мы здесь работаем, а не развлекаемся, ты же в курсе? — Андроиды не пьют, — говорит Коннор. Эта фраза мало напоминает ответ — скорее, она вызывает еще десяток вопросов. — И зачем ты заказал коктейль? — Не заказывал. Кто-то купил его для меня. Хэнк молчит и впитывает информацию. Диод Коннора светится голубым и спокойно вращается. Его лицо абсолютно непроницаемо. Впрочем, Хэнк знает Коннора достаточно хорошо, чтобы отличить спокойствие от молчаливого удивления. — С чего бы, блядь? — наконец придумывает вопрос Хэнк. — Чего этот благодетель добивался, если вы не умеете бухать? Он что, думал, ты стакан домой унесешь и будешь любоваться долгими вечерами? — Не уверен, — отвечает Коннор. — Но мне кажется, этот жест призван был выказать интерес. Хэнка не слишком удивляет, что к Коннору подкатывали. Его удивляет, что Коннор это понял. Ну только чертов Коннор на такое и способен — зайти в здание, стены которого увешаны антиандроидной пропагандой, а еще через две минуты очаровать кого-то, не произнеся и слова. Коннор рассказывал ему как-то, что «Киберлайф» наделила его располагающими, дружелюбными чертами. По поводу дружелюбия есть некоторые вопросы — по мнению Хэнка, считать Коннора таковым можно, только сильно заблуждаясь относительно определения этого слова. А вот расположить к себе Коннор может хоть фонарный столб. Андроиды в целом привлекательны как вид. Они похожи на супермоделей, они прекрасны, идеальны до такой степени, что смотреть на них невозможно, они непохожи на людей. Только машина может быть столь совершенной. Что тут скажешь о человечестве, если самые простые модели андроидов, его созданий, выглядят, будто сошли со страниц журналов? Хэнк думает, что ничего хорошего. Но Коннор… мягче, чем другие андроиды. Да, пожалуй, слово «мягкий» подходит, хотя Хэнка тошнит от таких нежностей. Волосы Коннора лезут в глаза, на лице — россыпь веснушек, и Коннор ходит по тонкой линии между нечеловеческой красотой и абсолютно обыденной привлекательностью. Доверься мне, — вот что написала «Киберлайф» на его лице. — Подойди, доверься, разболтай все свои грязные секретики. Иногда Хэнк смотрит на него — и с неудовольствием вспоминает, что Коннора спроектировали как идеального шпиона. Иногда Хэнк смотрит на него — и неудовольствие накатывает совсем по другим причинам. — Ну, — говорит Хэнк, наклоняясь вперед, стул трещит, — обидно, что выпивка пропадает. Коннор равнодушно смотрит на то, как Хэнк поднимает стакан — и спокойно пьет до дна. Коктейль крепкий, а во рту остается странный привкус, но Хэнк освоил науку выпивки давным-давно — и даже глазом не моргает. — Мы вроде работали? — говорит Коннор. — Работали и работаем, — отвечает Хэнк, вставая со стула. Коннор следует за ним мгновенно. — Пошли, я не хочу торчать тут всю ночь, давай слегка ускоримся. Следующий час они занимаются рекогносцировкой в баре. Они говорят с посетителями, пытаются найти хоть одного свидетеля, терпят сокрушительное поражение. Обычное развитие событий, Хэнка такое не волнует. Многие думают, что ему не хватает выдержки, но это не так. У Хэнка маловато мотивации, а вот настойчивости просто завались. Но сегодня что-то идет не так. Хэнк на нервах, у него кончается терпение, а кожа словно зудит. Он рассеян и взволнован. В гребаном баре жарища, Хэнк потеет, как свинья, и это тоже не особенно помогает. Коннор рядом с ним свеж и прекрасен как майская роза. Вот и очередная причина позлиться. Это несправедливо, что страдает всегда один только Хэнк. — Хорошо, спасибо за помощь. Позвоните нам, если вдруг вспомните что-то еще, — говорит он последнему свидетелю. Помогла она сногсшибательно, навылет. В целом эффект от ее показаний можно приравнять к пулевому ранению в здоровом теле. Девушка кивает, берет визитку и исчезает в толпе. Хэнк недовольно рычит, вытирает лоб ладонью и морщится: рука скользит от пота. Хэнк чувствует непонятный жар. Он весь будто чешется, а нервы оголены. — Все в порядке, лейтенант? — спрашивает Коннор. — Отлично, блядь, — срывается Хэнк, поправляя куртку с единственным желанием — скинуть ее к чертовой матери. — Дышать нечем. Светодиод Коннора приходит в движение. — Мои сенсоры показывают, что в баре оптимальная температура для комфортного самочувствия. Я мог бы… — Не смей, — резко говорит Хэнк, поднимая руку, — даже не думай меня сканировать, Коннор. Богом клянусь, я взрослый, мне не нужна нянька. Занимайся своими делами. Коннор почти незаметно надувает губы: — Как скажете. — Вот я и говорю. Прекращай. Хэнк начинает дрожать, а по плечам бегают мурашки. Он едва чувствует это, но нужно посмотреть правде в глаза: Коннор все заметил. — Ну же. Тут нет ничего интересного, пойдем, — поспешно говорит он, потому что Коннор выглядит так, будто снова готов начать вторгаться в его личное пространство. Хэнк думает, что Коннор будет протестовать, но тот не издает ни звука, первым выходит из бара, даже не оборачиваясь. Хэнк идет вслед за ним, растирая ладони, будто это может избавить его от ужасного ощущения, поселившегося в глубине тела. На улице холодно, но снег больше не идет, и это хорошо. Машина Хэнка стоит на месте, кривовато запаркованная у края дороги. Он направляется к водительскому сиденью, но Коннор осторожно огибает его и, легко коснувшись бока, отодвигает в сторону. — Да черт возь… — Я думаю, машину следует повести мне, — Коннор явно старается вести себя ответственно. — Вы выглядите не слишком хорошо. — Да в порядке я, — резко выдает Хэнк, прекрасно осознавая, что это наглая ложь. — Коннор, я в состоянии вести свою чертову тачку. Я не отдам тебе ключи. — А я и не рассчитывал, — говорит Коннор, убирая руку с талии Хэнка. В его ладони блестят ключи, которые он незаметно вытащил из заднего кармана джинсов. Хэнк очень хочет разозлиться, но Коннор стоит так близко, что можно пересчитать его веснушки; он опирается спиной на машину, а ключи словно дразнятся, сверкают в его длинных бледных пальцах. Ого, — мрачно думает Хэнк. Все, мысли закончились. Это не какое-то там «ого», это самое настоящее ого-го. Ему наконец удалось понять, что он чувствует, почему в животе так горячо. Смущение настолько велико, что Хэнк готов провалиться сквозь землю или застрелиться. — Хорошо, — резко говорит он и отталкивает Коннора с такой силой, что тот чуть не падает. — Веди. Мне наплевать. Коннор осторожно поправляет куртку, быстрым движением ощупывает узел галстука. Хэнку становится плохо, и он поворачивается, быстро идет к пассажирскому сиденью. Сама идея наблюдать за чуткими пальцами Коннора в данный момент решительно невыносима. Дверь скрипит, и машина проседает, когда Хэнк забирается внутрь. Он и хотел бы свалить все на дрянную подвеску, но приходится посмотреть правде в лицо. Пожалуй, надо поменьше налегать на бургеры и пиво. Коннор залезает на водительское сиденье и заводит машину. Он сразу включает обогрев и без лишних слов направляет поток горячего воздуха в сторону Хэнка. Тот целое мгновение собирается протестовать, но тут же вспоминает, что это не совсем самопожертвование, Коннору не нужно тепло. Сейчас Хэнку оно тоже не требуется. Ему жарко везде, у него болят мышцы, тянет в спине. Кроме того, теперь Хэнк в курсе, что именно побуждает ЕГО восхищаться идеальными деталями лица Коннора, и он не может отвлечься. Если у него сейчас встанет, Хэнк пойдет и сбросится с ближайшей высотки. — Куда мы направляемся? — спрашивает Коннор, выезжая на дорогу. — Завези меня домой, — просит Хэнк, массируя висок. — Можешь взять машину. Я же знаю, что ты заявишься на порог вместе с долбаными жаворонками, чтобы забрать меня на работу. — Все верно, — соглашается Коннор. — Я буду у вас не позднее восьми. Коннор говорит «не позднее восьми», и это значит, что ровно в семь часов пятьдесят девять минут он начнет ломиться к Хэнку в дверь. Он проворачивает подобный трюк уже на протяжении двух месяцев. Если бы Хэнк не долбанулся сто лет назад, это точно свело бы его с ума. — Ну конечно, — отвечает он и наклоняется, чтобы включить музыку и избежать неловких попыток разговора. Поездка длится дольше, чем Хэнку хотелось бы. По ощущениям, они едут уже вечность. С каждой секундой воздух в машине становится все более раскаленным, а кожа Хэнка — чувствительной. Краем глаза Хэнк видит руки Коннора, аккуратный изгиб ногтей, гладкие костяшки. Тот легонько поглаживает большим пальцем руль — это фишка, то, что заставляет других считать его человеком. Хэнк ни разу не видел столь дерганого андроида. Руки Коннора постоянно пребывают в движении. Он то возится с монеткой, катая ее у самых костяшек, то поправляет галстук, то занимается чем-то еще. Если бы Коннор был человеком, не играть ему в покер. — Лейтенант? Хэнк вздрагивает и поднимает взгляд. Коннор внимательно на него смотрит, и Хэнк понимает, что пялился на его руки уже не первую минуту. Они подъехали к дому, но Хэнк этого не заметил. Детектив года, мать его. — Все в порядке, — хрипло говорит Хэнк. Коннор смотрит на него внимательно. Он не опускает ладоней с руля, не отводит глаз, а потом вдруг смотрит куда-то в пах Хэнку. — У вас эрекция, — говорит Коннор. У вас эрекция. Простое наблюдение. Коннор слегка озадачен, но точно не смущен. Впрочем, Хэнку хватит стыда за двоих. — В бога душу мать! — заявляет Хэнк, распахивает дверь и вылетает из машины с такой скоростью, будто за ним черти по пятам гонятся. Он сам не заметил, что у него стоит. Слишком, блин, увлекся созерцанием гребаного андроида. Завелся, как школьник при виде обнаженного тела. Хэнку чуждо смущение, но не чужд гнев. Гнев его переполняет. Хэнк лишен возможности забежать в дом и запереться, потому что Коннор успел обойти машину. Он кладет холодные руки на плечи Хэнку и совершенно сбивает его с траектории. Хэнк готов поклясться, что от этих нечеловеческих объятий внутри что-то хрустит. На щеку Хэнку ложится ладонь, слегка наклоняет его лицо. — Да что тут, блядь… — Я прошу прощения, — перебивает его Коннор. — За что, приду… Хэнк не договаривает фразу, потому что каким-то образом во рту у него оказывается большой палец Коннора. Язык трется о подушечку, и это совершенно сюрреалистичное чувство. От неожиданности Хэнк даже сжимает зубы. Что, — красноречиво думает Хэнк, — это за хуйня? Палец наконец покидает пределы его рта, весь мокрый от слюны. Хэнк едва успевает перевести дыхание, как Коннор берет палец в свой рот. Хэнк ошарашен. Диод Коннора сияет желтым, Коннор обрабатывает информацию. Хэнк размышляет о том, что ему повезло. У людей не бывает светодиодов, а то стало бы понятно, что мозг Хэнка отказал в тот момент, когда Коннор прикоснулся к его лицу. Проходит несколько мгновений. Диод переключается на голубой. Коннор касается пальцем губ, наконец извлекая его изо рта. — Вам что-то подмешали, — говорит он, и Хэнк даже не сразу понимает, его разум отказывается работать. — Я нашел следы химического соединения, известного, как Джей-Эм-998. На улицах его прозвали «бархат». Это мощный афродизиак, вызывающий возбуждение, но не спутывающий сознание и… — Я несколько лет проработал в отделе по борьбе с наркотиками, — не выдерживает Хэнк. — Я знаю, что такое «бархат». Но я… мне его подмешали? — С Хэнком такого не случилось ни разу. Он немолодой мужик с плохой кожей и весом под девяносто килограмм. У него проблемы с алкоголем. Ни один нормальный преступник не выбрал бы его в качестве цели. — Что… — В баре, — говорит Коннор. — Я полагаю, это вещество содержалось в моем напитке. — Они пытались подмешать «бархат» андроиду? — Хэнк даже представить себе не может, чтобы кто-то был настолько глуп. Удивление даже затмевает гнев. — Да, мне купили напиток, который я не могу усвоить, — говорит Коннор. — Я не думаю, что в данном случае мы имеем дело с лучшими умами Детройта. Да черт возьми. Сегодня у Хэнка счастливый день, так, что ли? Он закипает от искусственного возбуждения, а перед носом продолжает маячить эта воплощенная эротическая мечта. Что там, она шляется за ним по пятам, как потерявшийся щенок. — Блядь, — снова говорит Хэнк — и захлопывает дверцу так, что сотрясается вся машина. Хэнк не обращает на это внимания и ураганом несется в дом. Коннор не отстает. Он чуть обгоняет Хэнка, чтобы открыть дверь, кладет руку ему на спину, между лопаток, но Хэнк грубо ее стряхивает. Хэнк чувствует все, несмотря на одежду. Он не может вынести даже мысли о прикосновениях, его сердце и так стучит с огромной скоростью. — Я принесу вам воды, — заявляет Коннор, пока Хэнк просачивается в спальню. — Чем больше вы будете гидратироваться, тем быстрее токсичное вещество вымоется из вашего организма. Мозгами Хэнк понимает, что Коннор прав. Он чувствует жажду, у него пересохло в горле. Он наверняка потерял много жидкости — с него сошло семь потов. Но Хэнк не хочет пить. Он хочет, чтобы Коннор хоть раз понял намек и оставил его в покое, чтобы пережить позор в одиночестве и делать вид, что ничего не случилось. Хэнк выдирается из куртки и бросает ее на пол. Теперь он дрожит всем телом и едва справляется с пуговицами на собственной рубашке. Кожа чешется, и даже прикосновение ткани воспринимается так остро, что Хэнк почти не может терпеть. Когда-то у него была девушка, которая пару раз принимала «бархат»: ей нравились ощущения — и ясность ума. А вот Хэнк предпочел бы ничего не осознавать, его мозг будто с ума сошел. — Вам нужна помощь? Хэнк поднимает глаза и видит, что Коннор замер в дверном проеме. В руке он держит запотевший стакан воды. Вопрос совершенно невинный, Коннор хочет помочь, но у Хэнка к чертовой матери сгорели все нервы, и он воспринимает его не так. — Тебе кажется, что мне нужна помощь, серьезно? — резко говорит Хэнк. Коннор благоразумно молчит. Он заходит в комнату и протягивает прохладный стакан Хэнку. Тот рефлекторно его сжимает. Тело дрожит, и он делает глоток почти против своей воли. Стоит только отвлечься — а пальцы Коннора уже молниеносно расстегивают пуговицы на рубашке. Внутри загорается жар, и Хэнк чувствует, как дергается чертов член. Он едва держится, чтобы не оттолкнуть Коннора. — Ты вообще меня слушаешь, хотя бы иногда? — Хэнк стискивает зубы, делает шаг назад и жахает стакан на прикроватный столик. — Мне и так стыдно, не хватало только тебя поблизости. Я знаю, что ты не человек, Коннор, но ты же ведь должен понимать, что сейчас тебе нужно уйти, а дальше мы будем делать вид, что ничего не было? — Вам нечего стыдиться, — искренне говорит Коннор. — Вам подмешали наркотик, лейтенант. Ваше тело отзывается на стимуляцию так, как умеет. Это биологический императив. Я понимаю, что вы реагируете не на меня. Он прав (по большей части), но сейчас Хэнка трудно успокоить. — Послушай, — начинает он, но Коннор не останавливается. — Если вы хотите, я могу помочь. — Я уже сказал, что мне не нужна помощь, — нетерпеливо отзывается Хэнк. — Я не об этом. Ваше возбуждение служит причиной серьезного дискомфорта. Кажется логичным, что, поддавшись ему, вы испытаете облегчение. Хэнк неглупый мужик, если не вспоминать о некоторых его поступках. Но он никак не может взять в толк, о чем твердит Коннор. — Ты что… — он едва произносит эти слова. — Ты что, предлагаешь переспать со мной, Коннор? — Сексуальная деятельность не является моей приоритетной задачей, однако я вполне к ней способен, — говорит Коннор — и глазом не моргает. Мир Хэнка в этот момент рушится на куски. Одно дело — знать, что Коннор привлекателен. Это факт, он создан таким. И совсем другое дело — думать о нем как о существе, обладающем сексуальностью. Эти мысли Хэнк гнал от себя намеренно, потому что считал их чушью. Коннор по-прежнему пялится на него глазами бездомного щенка и ждет ответа. Кажется, ему и в голову не приходит, что это не совсем хорошая идея. Он сделал свое предложение только потому, что хочет помочь, не потому, что хочет Хэнка; людям обыкновенно такое не нравится. Перед глазами Хэнка рисуется картинка: Коннор стоит на четвереньках на кровати, его длинная шея вся на виду, а руки Хэнка сжимают его бедра так сильно, что остались бы синяки, не будь Коннор андроидом. Образ пропадает очень быстро, но Хэнк чувствует, что взорвется от следующей неприличной мысли. Он может только подталкивать Коннора к выходу из комнаты, подпихивать в плечи. Все ради того, чтобы не задуматься, не засомневаться, чтобы сохранить спокойствие. — Вон, — рычит он. — Оставь меня одного, а? Хоть разочек. — Я только… — Я ценю твою заботу, — говорит Хэнк, призывая на помощь все свое терпение, хотя его уже и не осталось. — Спасибо, но нет. Скройся, Коннор. Он захлопывает дверь перед носом Коннора, едва успевая заметить нахмуренные брови. На мгновение воцаряется тишина, и Хэнк ясно представляет себе, как Коннор стоит снаружи, удивленно смотрит на дверь и соображает, какую же еще границу в человеческом общении столь опрометчиво пересек. — Увидимся завтра с утра, лейтенант, — раздается снаружи. За этим слышатся шаги, и Коннор наконец-то, наконец-то уходит. Сумо лает, потом замолкает, видимо, Коннор наклонился, чтобы его погладить. Хлопает дверь. Хэнк выдыхает и прислоняется лбом к стене. Потом чуть отстраняется — и бьется головой раз, второй, третий. Разум не прочищается, мир по-прежнему горит, ему тесно в собственном теле. Хэнк возится с ремнем, расстегивает молнию и сует руку в штаны так резко, как только способен человек, растерявший все подобие терпения. Чувство облегчения накатывает волной, он сжимает член, стонет. Хэнк возбужден и чувствует себя полным кретином. Он дрочит быстро, чтобы получить максимальный эффект. Он хочет, чтобы все уже закончилось, хочет нажраться, забыть, заползти в кровать и не двигаться целую вечность. Хэнк думал, что кончит сразу, от первого прикосновения, выстрелит, как пистолет, но время идет. Хэнк мнет член в кулаке, по телу прокатывается горящее наслаждение, но он никак не может достичь пика, никак не может дойти до того момента, когда наслаждение пробежит по телу, затопит его с ног до головы. — Ну давай, — рычит Хэнк и снова бьется головой о стену, отчаянно толкаясь себе в руку. Оргазм близок — чертвозьмиужевотвот, — но чего-то не хватает. Механического воздействия недостаточно. В полубеспамятстве Хэнк мечется, ищет мысль, воспоминание, любую картинку, которая могла бы ему помочь. Коннор. На четвереньках, с голой спиной. Он двигается от толчков Хэнка. У него по всему телу веснушки, они скрываются под одеждой от любопытных глаз. Вот бы их пересчитать. Однако я вполне к ней способен. Что это значит? К чему он способен? Насколько? Ему нравится? Он может испытывать удовольствие? До какой степени он человек? Что он почувствует, если Хэнк запустит пальцы в его волосы, прижмет его к кровати? Что, если Коннор раздвинет ноги для Хэнка, а Хэнк будет между ними, будет трахать его… Вот и все. Одной мысли достаточно, чтобы Хэнк наконец достиг той самой неуловимой границы. На одно мгновение мир вокруг превращается в неразборчивый шум в ушах, и бедра двигаются сами по себе, толкаются в кулак без дела. Хэнк соврал бы, если бы сказал, что оргазм ему понравился. Он фальшивый, он просто необходимость для измученного тела, но черт возьми, как он силен. Хэнк почти валится на колени. Хэнк стоит на месте, тяжело привалившись к двери, пытается отдышаться, все еще сжимая член в руке. Ему неприятно, член болит. А фантазия, картинка в голове распадается на части, загибается по краям, как старая фотография, рассыпается в прах. Ты только что фантазировал о Конноре, чтобы кончить, думает Хэнк на пробу, просто чтобы осознать. Вполне ожидаемо, мысль просто не помещается в его крошечный измученный мозг. Он кривится, встает прямо, вытирает ладонь о брюки. Все нормально, все нормально, все нормально, все нормально. Просто еще одна херня в длинной череде херни. Хэнк справится. Все нормально. Она ничего не изменит, не должна. . Эта херня меняет все. И вот в чем дело. До случая в баре влечение Хэнка к Коннору носило абстрактный характер. Он казался далеким, недостижимым. Да любой зрячий человек наслаждался видом Коннора, ничего такого. Однако я вполне к ней способен. А вот что Хэнку делать с этим заявлением? На следующее утро Коннор появляется перед его дверью ровно в семь пятьдесят девять и налегает на дверной звонок так, будто тот лично сделал ему что-то плохое. Хэнк открывает дверь настежь, злой, раздраженный, у него аж плечи сводит, но Коннор даже не моргает. Хэнк плохо себя чувствует, но в целом не ужасно, похоже на обычное похмелье. Если бы от рекреационного наркотика был более сильный откат, его и делать бы не стоило. Никто не хочет чувствовать себя так, будто его грузовик переехал. — Доброе утро, лейтенант, — приветствует его Коннор. Он повторяет это каждый раз. — Да, да, доброе, — говорит Хэнк, протискиваясь мимо и направляясь к машине. — Поехали, я не хочу опоздать. Коннор словно бы не замечает, что подобные вещи раньше Хэнка не волновали. Он покорно садится на пассажирское кресло, протягивает ключи без лишних напоминаний. — Я нашел зацепку по делу. Если вы хотите, можно заняться ею немедленно. — Говори адрес, — говорит Хэнк, и Коннор повинуется. Хэнк выезжает на дорогу, машина поскрипывает, и это странным образом успокаивает. Хэнк старается не думать о том, как руки Коннора гладили руль прошлой ночью. Хэнк совсем не думает про то, что эти руки творили в его воображении. Воцаряется молчание, и Хэнк решает, что Коннор наконец научился такту. Увы, как все хорошие вещи, мираж быстро рушится. — Как вы себя чувствуете, лейтенант? Хэнк бьет по тормозам. Их обоих бросает вперед, а машина сзади виляет и гудит. Хэнку наплевать, он коп. Водитель может делать что угодно, и пока что он идет на хрен. — Перестань, — резко говорит Хэнк и показывает сначала на себя, потом на Коннора. — Мы не будем вспоминать эту ночь. Ладно? Не было такого. Забудь. Воцаряется тяжелое, неловкое молчание, а потом Коннор говорит: — Мои протоколы запрещают стирать информацию без адекватной причины. Он шутит, ну, пытается пошутить. Получается пока что не очень, но он учится, и Хэнк, на самом деле, очень ценит его усилия. Коннор пытается идти на компромисс, пытается сделать так, чтобы Хэнку было комфортно. — Ага, у тебя там столько всего, что ты того и гляди зависнешь, — бормочет Хэнк, включая передачу и выезжая на дорогу. — Вы делаете фундаментальные ошибки, описывая функционирование андроидов, — отвечает Коннор. — А с какой стати я должен что-то понимать? Я уверен, что ты скажешь мне, если я упущу что-то по-настоящему важное. На самом деле, Хэнк думает: да ладно, шутишь? До прошлой ночи Хэнк даже не знал, что у Коннора есть член. Ну да, Хэнк считал, что тот выглядит как кукла Кен — или что-то в этом духе. Хэнк очень хочет спросить и точно знает, что Коннор ему ответит, но у любого падения есть свои пределы. — Хорошо. — Хэнк останавливается перед нужным домом и выходит из машины. — Потопали. Коннор вылезает вслед за ним и делает жест рукой: — После вас, лейтенант. Расследование понемногу продвигается, а Хэнк умудряется не думать ни о чем плохом. Они даже находят несколько хороших зацепок, отправляются на другой конец города, возвращаются, тратят еще час на разъезды, но в итоге упираются в тупик. И все равно это неплохо. День потрачен не зря. Они возвращаются в участок поздним вечером, и Хэнк наконец чувствует, что провел в машине целый день. Мышцы сводит от боли. Он быстро идет к своему столу и со стоном падает в кресло. — Черт, — говорит он и тянется, чтобы размять плечо. — Ничего себе денек выдался. Коннор издает какой-то звук, и Хэнк решает принять тот за согласие. Коннор присаживается на свое любимое место на столе Хэнка. Он так близко, что они столкнулись бы коленями, вздумай Хэнк развернуться в своем кресле. Хэнк этого не делает, но ему очень, очень хочется. — Мы хорошо поработали, — говорит Коннор. — Кажется, вы очень устали. Хэнк устал в момент пробуждения, но признаваться он не собирается. Эта тема связана со вчерашним происшествием. Хэнк твердо намерен игнорировать его до последнего. Вопрос закрыт. — Ну да, я ведь не собран из пластмассок и железок, — отзывается Хэнк. — Я и так много чего наделал со своим телом, не хватало только сидеть целый вечер в металлической банке. — Вам нужно поесть, — пытается быть полезным Коннор. — С момента вашего прошлого приема пищи прошло семь часов сорок семь минут. — Потом, — отметает саму идею Хэнк, отчаянно задумываясь о замороженной пицце, которая ждет его дома. — Закончим возиться с бумажками — и все. Коннор кивает. Диод на мгновение загорается желтым, но тут же возвращается в норму, Хэнк и спросить ничего не успевает. — Начну, пожалуй, с этого, — говорит Коннор и наклоняется вперед, мимо Хэнка, вытягивает папку из-под его локтя. Он вламывается в личное пространство Хэнка, а его шея словно выставлена напоказ. У линии роста волос прячется родинка, и Хэнк видит ее впервые в жизни. Какой в ней вообще смысл? Никто никогда не заметит это маленькое пятнышко. О чем думали разработчики «Киберлайф», когда вносили ее в дизайн? Хэнк хочет потрогать родинку так сильно, что пальцы жжет. Коннор выпрямляется. Он держит папку в руке. Хэнк прочищает горло и отводит взгляд, стараясь выглядеть так, будто все это время пялился в экран. Еще он успел придумать десяток оправданий на тот случай, если Коннор решит поинтересоваться его вниманием. — Вам нужна какая бы то ни было помощь? — спрашивает Коннор, то ли не придавая значения состоянию Хэнка, то ли вежливо его игнорируя. Последнее кажется более вероятным. — Начинай работать. Если что, я попрошу помощи. Коннор кивает и поднимается на ноги, огибает стол и легко устраивается в кресле. Хэнк выдыхает и откидывается на спинку, трет глаза. (Однако я вполне к ней способен. — Не думать об этом, рационализировать. Это неважно, не имеет отношения к делу.) Они работают в спокойном, не враждебном молчании, пролистывая экраны текста и шурша старомодными бумажными документами. Постепенно люди начинают уходить из офиса. Хэнк расслабляется. Он родился интровертом и так и не приспособился к толпе, ему до сих пор неуютно. Зато он научился неплохо делать вид, что все в порядке — это часть работы, ему приходится. И все-таки он предпочитает одиночество шумным компаниям. Хэнк наконец нащупывает ритм, увлекается работой и даже не замечает, что кто-то подошел к нему со спины и теперь вежливо покашливает. Коннор тянется через стол и аккуратно касается его локтя. И только тогда Хэнк поднимает взгляд. Перед ним стоит курьер — не андроид, а человек. В руках у него коробка, из которой доносится божественный запах. Тянет чем-то острым и согревающим — отличная комбинация для такой погоды. — Я могу вам помочь? — спрашивает Хэнк. — У меня заказ на имя Андерсон. — Я не… — хмурится Хэнк, но Коннор мягко его перебивает: — Спасибо. Поставьте на стол, пожалуйста. Курьер так и делает, а потом разворачивается и уходит, несмотря на то, что Хэнк даже не заплатил. Теперь все становится понятно. Хэнк вспоминает, как диод Коннора моргнул желтым. Хэнк поворачивается в кресле и строго на него смотрит. Коннор кладет руки на стол и невинно моргает. — А ты, — произносит Хэнк, — вообще никогда меня не слушаешь, да? — Данные говорят мне, что это блюдо идеально употребить, пока оно еще свежее, — говорит Коннор. — Нельзя дать ему остыть, лейтенант. — Я взрослый человек, — Хэнк притягивает к себе коробку и радостно открывает крышку. — Если я голоден, я могу заказать себе чертову еду, Коннор. — Я всего лишь забочусь о вашем благополучии. Вы часто забывали о себе в прошлом. Хэнк тыкает в его сторону пластиковой вилкой, которую он только что вытащил из упаковки: — Следи за языком. — Это выражение совершенно лишено смысла, — говорит Коннор. — Даже андроиды не имеют такой способности. — Ты портишь все, к чему прикасаешься, тебе это известно? Уголок рта Коннора едва заметно приподнимается. Это его личный аналог широкой улыбки. Хэнк в ответ мрачно на него таращится — и возвращается к еде. Коннор повторил его обычный заказ в китайской забегаловке, расположенной через несколько домов вниз по улице. Хэнк даже не думает спрашивать, откуда у Коннора такие познания. С тех пор, как Коннор более-менее прочно обосновался на перекрестках жизни Хэнка, тот научился одной вещи: лучше не обращать излишнего внимания на всякие мелочи. Хэнк ест. Очень вкусно — и это неудивительно. Коннор равнодушно смотрит на него со своего места. Свет на его виске бегает по кругу. Хэнк чувствует себя слегка некомфортно, а потому наклоняется над столом и пристально на него смотрит. — Ты же знаешь, что это выглядит пиздец стремно, да? — Вам придется уточнить. Вы считаете многие мои функции «пиздец стремными», по вашим собственным словам. — Я говорю про то, когда ты смотришь на меня вот этими вот глазами, как собака, ждущая подачки, — говорит Хэнк. — Ну… займись работой или чем-то еще. Ты ставишь меня в неловкое положение. — Мне нравится смотреть, как вы поглощаете пищу, — совершенно не смутившись, отвечает Коннор. — Это приносит вам удовольствие. Хэнк слегка давится и стучит себя по груди. — Перестань говорить вот такую херню. — Какую? Хэнк уже даже не знает, валяет ли Коннор дурака или просто не в курсе, как звучит то, что он несет. Сейчас становится сложно провести черту между наивностью Коннора — и его новоприобретенным чувством юмора. — А может, ты просто замолчишь? Совсем? Раз уж ты не можешь понять сам. Двух зайцев убьем. У Коннора слегка дергается уголок рта: — Если вы хотите именно этого, лейтенант, я повинуюсь. Хэнк издает недовольный звук, не вынимая вилку изо рта. — Ага, как будто ты меня хоть раз слушал. — Статистика показывает, что я следовал вашим указаниям в 33,05 процента случаев. — Господи, ты даже не округляешь до десятых, — притворно удивляется Хэнк. — Да ты просто гребаная угроза. — Общество согласилось бы с вами, — отвечает Коннор ровно, и на мгновение Хэнк думает, что пересек черту, но уголок рта Коннора все еще приподнят. Хэнк понимает, что он шутит. — Ты мне нравился куда больше до того, как обрел чувство юмора. По-моему, так, — замечает Хэнк. — Это неправда, — отзывается Коннор. — А если с моим чувством юмора что-то не в порядке, посмотрите, с кем я повелся. Глупо было бы обвинять только меня. Хэнк не может понять, на что Коннор намекает, в течение нескольких секунд. Потом до него доходит, он бросает вилку на стол и показывает Коннору средний палец: — Пошел на хрен. — Я выдвинул этот вариант развития событий прошлой ночью, но вы очень любезно отклонили мое предложение. — Я сказал же, мы не… Кресло Коннора гремит, когда он отталкивается от стола. Хэнк вздрагивает, смотрит на него. Коннор собирает бумаги: — Я пойду сдам их, — говорит он очень вежливо. — Когда вы закончите есть, мы можем выезжать. Приятного аппетита, лейтенант. Он быстро исчезает из виду, уходит из общего пространства, а Хэнк даже слова не успел вставить. Он сидит с приоткрытым ртом, а его еда стынет. Иногда Хэнк вообще не понимает Коннора. . В четверг им дают новое дело. Вот уже несколько недель Хэнк боится, что им придется расследовать нечто подобное, и его страх наконец становится реальностью. По долгу службы он видел много херни. Ему попадались абсолютно безумные свидетельства того, что люди — настоящие монстры. Если сравнивать, то сегодняшнее дело не дотягивает даже до десятого места в его личном хит-параде ужасного. Полгода назад Хэнк и глазом бы не моргнул. Но те времена кончились, настало сегодня, революция андроидов свершилась. Свершился Коннор — и Хэнк смотрит на мир по-другому, его приоритеты поменялись навсегда. — Господи, — говорит Хэнк, прислоняясь к машине и растирая лицо ладонями. — Мир совсем ебанулся, да? Приятно посмотреть. Коннор стоит рядом, его руки убраны за спину. Лицо старательно ничего не выражает, будто Коннор почему-то волнуется. — Мне кажется, вы плохо восприняли ситуацию, лейтенант. Хэнк опускает руки и неверяще смотрит на Коннора: — Охуеть, какая гениальная дедукция, гений. А ты что, нормально ее воспринял? Светодиод на виске Коннора мигает. Он молчит долго. Хэнк знает, что обычно он анализирует информацию куда быстрее. — Мне… неприятна природа этого преступления, — медленно выговаривает он. Хэнк ясно видит, что фраза Коннору далась непросто, несмотря на то, что прозвучала она выхолощенно и почти безэмоционально. Коннор выражал свои чувства с момента знакомства, но обычно это происходило под действием момента, как импульс, реакция на нестабильность собственной программы. Хэнк знает, что Коннору трудно принять ситуацию, трудно перестать давить и прогонять девиантные мысли, трудно выражать их. Коннор до сих пор не осознает, что Хэнку вообще-то нравится, когда он ведет себя человечно. — Я знал, что количество преступлений на почве ненависти к андроидам увеличится, — говорит Хэнк. — Но знать и видеть — две большие разницы. Пиздец какой-то. Это не совсем правда. Хэнк уверен, что он справился бы. Но речь идет не о простом преступлении на почве ненависти. Такое он смог бы пережить, несмотря на чудовищность и неправильность случившегося. Он имел дело со всеми оттенками зла, он знает, как абстрагироваться. Но вот это слишком сильно давит на его кнопки. В баре валяется мертвый андроид — мертвый потому, что осмелился полюбить человека. Хэнк не хочет и мысли допускать о параллелях, но его разум все время цепляется за детали. Он закрывает глаза и видит одну и ту же картинку. Мертвый андроид с открытыми глазами и погасшим светодиодом. Слишком легко представить на его месте Коннора, и Хэнка мутит от одной мысли. — Я уверен, что в ближайшие месяцы мы станем свидетелями еще десятка, — говорит Коннор. Уголок его рта будто судорогой сводит, и Хэнк готов поспорить, что непроизвольно, сам Коннор не отдает себе в этом отчета. — Да уж. — Хэнк вздыхает, и в воздухе остается белесый след. Хэнк засовывает ладони под мышки. — Блестящие новости. Взгляд Коннора быстро пробегает по нему с головы до пят. И спрашивать не надо — Коннор только что его просканировал. Хэнк разозлился бы, да только устал ужасно. — Вам холодно, — заявляет Коннор. — Посидите внутри, пока я не закончу. — Еще чего, — хрипло говорит Хэнк, отталкиваясь от машины. — Остаешься ты, а я заканчиваю дела в баре. Коннор открывает рот, чтобы начать протестовать, но на этот раз Хэнк успевает первым: — Местная публика не очень толерантна к андроидам. Просто… Просто мне не хочется, чтобы ты сейчас с ними общался. Эта фраза чересчур эмоциональна, а Хэнк не желает рассусоливать. — Посиди в машине, ладно? Коннор закрывает рот. Светодиод крутится. Он резко кивает и отходит в сторону, и Хэнк выдыхает с облегчением. На дела уходит минут пятнадцать. Никто не хочет его слушать. Никто не хочет везти тело в ближайший морг, никто не хочет звонить близким этого андроида. Никто не хочет понимать, что нельзя выкинуть андроида на свалку и про все забыть. Хэнк страстно желает дожить до того дня, когда революция поменяет не только политику, но и человеческие умы. Он вываливается из бара. Коннор стоит на том же месте, но теперь держит в руках стаканчик с кофе, от которого валит пар. Хэнк смотрит на него. Коннор протягивает кофе: — Это для вас, — говорит он, будто и без того непонятно. Хэнку кажется, что он попал в параллельный мир. Он протягивает руку и берет стаканчик. Температура просто идеальная, а это значит, что Коннор просчитал время покупки кофе и соотнес его с прогнозируемым временем возвращения Хэнка. Хэнк знает, что должен радоваться. И он радуется, правда совсем чуть-чуть. По большей части он смущен. — Ты не обязан это делать. — Что делать? — спрашивает Коннор. Хэнк делает глоток. Он пьет именно такой кофе — и он никогда не рассказывал об этому Коннору. — Ты мой напарник, а не мальчик на побегушках. Губы Коннора едва заметно сжимаются. У Хэнка ощущение, будто он пнул щенка. — Я разочаровал вас. Я не понимаю. — Господи, — говорит Хэнк, проводя рукой по лицу. — Ты должен делать то, что тебе хочется, Коннор. А не то, что от тебя ждут. Расстройство и непонимание мгновенно улетучиваются с лица Коннора. — О, — говорит он. — Вы испытываете неловкость потому, что вы боитесь, что относитесь ко мне как к прислуге и что я делаю это не по собственной доброй воле. — Если ты это понял, необязательно орать об этом вслух, — резко отвечает Хэнк. Он открывает дверцу и залезает в машину как можно быстрее, чтобы Коннор не увидел, что у него от гнева залило краской шею. Хэнк много пил и мало бывал на солнце и теперь все это отражается на его коже: любая эмоция высвечивается на ней, как на холсте. Коннор следует за ним, быстро и аккуратно, а потом перехватывает руку Хэнка, чтобы тот не успел завести машину. — Лейтенант, вам не следует волноваться. Я делаю то, что хочу делать. Я принес вам кофе не потому, что думал, что так надо. Я полагал, он… — Коннор замолкает. Хэнк видит, что он подбирает нужное слово, копаясь в бесконечном запасе своей памяти. И это то еще зрелище. — Ты полагал, он…? Светодиод мигает желтым, снова желтым, потом синим. Коннор смотрит на Хэнка, и его карие глаза светятся искренностью: — Я полагал, он вас подбодрит. Думаю, так. Наверное, на подобное заявление есть правильный ответ, но Хэнк не может его найти. Если бы кофе купил человек, это было бы заурядным событием. Но Коннор не человек, пускай в последнее время граница между человеком и андроидом размылась. Заметить плохое настроение Хэнка — это одно. Решить, что плохое настроение расстраивает и его тоже, что нужно Хэнка приободрить, и это будет хорошо — совсем другое дело. Есть в этом что-то… Хэнк никак не может понять, что именно. (Однако я вполне к ней способен.) Хэнк высвобождает руку из хватки и заводит машину. Коннор замирает и не двигается, не убирает ладонь, а потом выпрямляет плечи и садится нормально. Если бы Хэнк был хорошим человеком, он бы не сомневался в себе. Но он не такой. Больше всего на свете он боится спроецировать свои эмоции, увидеть только желаемое, услышать что-то, чего в словах Коннора не было, неправильно интерпретировать его поступки. Все это очень раздражает. Хэнк начинает чувствовать себя старым извращенцем, которым очень не хочет быть. Да, у него нет заблуждений на свой счет. Он слишком много пьет, слишком мало говорит, у него пивной живот, а волосы начали редеть. Хэнк давно уже не в расцвете сил. У него были неплохие моменты, пока все окончательно не полетело к черту, и из них он выжал больше, чем заслуживал. Последние годы он живет в мире с тем фактом, что его жизненный путь окончится одинокой смертью озлобленного человека. Он просто сидит за рулем, и машина громко работает вхолостую. Скоро придется сдаться и взять новую яркую модель, участок уже несколько лет пытается ему такую впарить. (Хэнк не доверяет беспилотным автомобилям, он едва может находиться внутри, но всему приходит конец.) Он откашливается. Коннор выпрямляется и смотрит на него внимательно. — Спасибо, — говорит Хэнк и тут же уточняет: — За кофе. Коннор не умеет светиться от радости, но выражение его лица меняется разительно — и в лучшую сторону. Хэнк думает, что не заслужил такого. — Пожалуйста, лейтенант. Не смей принимать это за хороший знак, думает Хэнк. Не смей, не смей, не смей. Это тяжело, ведь Хэнк — просто человек. У него нет способности разбивать случившиеся на детали, анализировать мотивы и намерения. У него есть только дыра под сердцем, и он хочет провести пальцами по родинке на шее Коннора. Он включает передачу, выезжает на дорогу и смотрит теперь только на дорогу.