Чаша скорби

Крысы. Они часть этого места. Они пищат и скребутся, визжат, когда сцепляются за кусок сухаря — прямо здесь. Вот тут. Слышишь? Сагар слышит. Слышит, когда ложится на соломенную лежанку, слышит, когда подходит к решётке за миской пресного супа, слышит, даже когда затыкает уши. Серыми тенями они проскальзывают по её лицу, забираются под рубище, к груди, иногда пытаются глодать пальцы! Слышишь? Никто не слышит. Никто. Кроме Сагар. Дни тянутся. Вечность. Одни за другими: Сагар не помнит, сколько заперта здесь. Сначала пыталась считать — сорок дрожащих, белёсых полосок на сером камне, — потом перестала. Ей некуда идти, а значит, и незачем ждать свободы. Дни тянутся. Она не видит себя со стороны, но знает, что иссохлась, превратилась в истощённое подобие себя той, что была когда-то. Без нормальной еды, без оружия в руках это, увы, произошло слишком легко. Голова обросла — Сагар проводит мозолистыми пальцами от лба, и чувствует жёсткость волос. Чёрные, как подобает редгардским, и вьющиеся, они успели коснуться плеч. И даже выбрить их нечем. А если бы было… Коротким росчерком по горлу! И ни промозглого холода, от которого ломит кости, ни гадкой жратвы, ни кошмаров, что приходят к ней каждую ночь. Каждую. Ночь. Сагар почти не спит. Просто не может. Пытается, но вскакивает, потому что слышит, как за стеной скребутся крысы. Скребутся, пожирают. Что-то, ещё живое. Что-то, что стонет так… знакомо. В руках амулет. Зажат между влажными пальцами, ребристый и скользкий — редгардка прижимает его к губам, шепчет полузабытые слова: «Приди ко мне, Акатош, ибо без тебя моя решимость слабеет…» И чувствует кровь. Она горячая, солёная и тягучая. Будто свежая. …всё помнилось ей, словно было вчера. Заказчик, небритый имперец, говорил, что дело плёвое. Говорил: «Ты увидишь лагерь в трёх днях пути от Коррола. Не разбойники даже, обычное драньё, но им хватило наглости обчистить мой караван. Перебей их». Тогда Сагар казалось, что это будет похоже на добрый поступок: солдат удачи, защитивший тракт. Благородно. Как рыцарь. Она всегда мечтала им быть — рыцарем. Защитником сирых и убогих. Но стать смогла лишь наёмником. Та ночь пахла паслёном. Так сильно, что горчило на языке. Они не успели взяться за оружие. Они не успели даже встать. Мечом Сагар владела, как подобает редгарду. Удары сверкали в темноте серой сталью, и люди падали, рассечённые, падали, пробитые насквозь, падали, лишённые голов. Падали. Шестеро. Последний, седьмой, умер не сразу. Ринулся в палатку, спотыкаясь, роняя нехитрый скарб. Сагар — за ним. Сабля настигла его у самого входа, ударом постыдным — в спину. Он провалился внутрь и, зацепившись, сорвал ветхий полог. Тот упал, шелестя, и на мгновение Сагар ослепило. В палатке, в окружении свечей, стоял алтарь Дракона Времени. Влажная рукоять клинка выскользнула из её ослабевшей руки. «За что?» Красная пена пузырилась на губах священника. Он сжимал дрожащей рукой амулет, привалившись к ящикам. И стонал… «Вот она! Вот! О, боги, сколько крови…» Сагар оторвали от тела. «Сколько крови, боги, сколько крови!» Удар под дых выбил воздух — она согнулась, кашляя, сплёвывая, и получила второй. Потом ещё. И ещё. И ещё. «Мертвы. Все. И пастырь, и паства. Сумасшедшая сука.» Стражники вздернули её на ноги и выволокли наружу. Она цеплялась носками сапог за обломки, за чьи-то ноги, и чувствовала углы сжатого в кулаке амулета. Когда Сагар швырнули на землю, она изловчилась, сунула его в рот — до того, как руки сковали цепями. Маленький, он уместился у неё под языком, и редгардка давилась от вкуса металла и крови. «Спасибо.» Кто-то присел перед ней. «Спасибо, без тебя я бы вряд ли так быстро управился.» Небритый имперец улыбался ей ласково, почти нежно. «Тёмное Братство ценит твою помощь.» …её не казнили, хотя должны были. Просто кинули в имперскую тюрьму и забыли: даже те, кто видел резню и мечтал удушить Сагар её же кишками. По началу она радовалась этому — по человеческому малодушию боясь смерти. Считала дни и плела верёвку для амулета из выдранных ниток. Но чем дольше солнце сменяли луны, тем беспокойнее ей становилось. Пока в одну из ночей — сороковую, тёплую, пропахшую жжёным паслёном, — не вошли кошмары. Предвестники сумасшествия. Посредники искупления. Тогда-то Сагар услышала крыс в первый раз. Молитвы были единственным её утешением в это, в самом деле безумное, время. Сагар знала, что Акатош не слышит её, скорее даже не хочет слышать, но всё равно молилась. Она терялась в собственном шёпоте, произносимых словах, и оказывалась далеко от тюрьмы, от своей каменной клетки, от промозглой сырости и зловония. Ей не хватало заученных в далёком детстве литаний, она сочиняла свои, забывала их на утро, и сочиняла вновь. Молилась Сагар всегда об одном. О скорой своей кончине. …один месяц из долгой вереницы выдался ливневым — темницу редгардки затопило. Никто бы не обратил внимания, но вода вытекала в коридоры, а закованным в сталь стражникам не хотелось проржаветь. И её перевели. Место оказалось хуже прошлого: крысы здесь слышались намного отчётливее… а одна из них и вовсе сидела в камере напротив. «Проснись, хорошенькая!» Крысу звали Вален Дрет. «Редгардочка! Ага, проснулась…» Оскорбления сочились из него, как гной из свища: единственным доступным развлечением — издёвками, — он пользовался сполна. «Как тебе, нравится твоя камера, а? Места хватает?» Данмер был сер, отёчен, потёрт. Он цеплялся паучьими пальцами за прутья решётки, утыкался в них лбом и — улыбался. Ласково, почти нежно. Ртом, полном гнилых зубов. И гнилых слов. Их соседство забавляло его настолько, что иногда он снисходил до комплиментов, заканчивающихся предложениями скоротать вместе ночь. Сагар училась не обращать внимания, и с каждым разом это удавалось легче, пусть поначалу ей едва хватало духа не швырнуть чашку в чужую распухшую рожу. Ночи в новой камере были полны кошмаров, а дни — унижений. «Тебя обрадует то, что это долго не продлится. Никто ещё не вышел из этой тюрьмы живым…» В ответ Сагар лишь цедила: «Приди ко мне, Акатош, ибо без тебя моя решимость слабеет…» На потолке, под сводами её клетушки, висели цепи. Древние, скрипящие, но всё ещё крепкие. Привлёкшие чем-то настолько, что редгардка оттащила лежанку под них, и молилась теперь, перебирая тяжёлые звенья. Они пахли железом и ржавью, вкусно, как верная сабля, оставшаяся где-то там. В старой жизни, которую почти не вспомнить. Иногда Сагар клала их в рот — он тоже становился рыжим, — и пробовала на зуб. Это было сродни помешательству, но она и так уже не была уверена, в своём ли уме. Потому что всё чаще в тяжёлой без сна голове зрела мысль. Медленно, как плод в чреве… Выбранный ею день тянул грозой, хотя и был прелестно-солнечным: где-то вдали — а может быть здесь, просто не сейчас, — стягивалась буря. Звенья легли ей на плечи, словно горжет. Сагар привстала на мыски. Только бы не смалодушничать… По щекам текло. Редгардка кусала пальцы, проклиная себя, и — продолжала плакать. От слёз ничего не было видно, от рыданий не слышно. Только звенья скользила по коже и покачивалась лавка под ногами. — Что, почему здесь… Заключённый! Ступня соскользнула. Крик оборвался. От рывка в шее хрустнуло, но она выдержала, не переломилась. Редгардка скребла сорванными ногтями холодный металл, пыталась нащупать опору и — тщетно. Кровь шумела в голове, как песчаная буря, но распахнутая дверь громыхнула даже сквозь неё. И цепь вдруг лопнула. Сагар подхватили под бедра. — …что Вы… — …оставьте… — …спешить.! Она кашляла: до жжения, рвоты, захлебываясь в истерике. Цеплялась за чужие руки. Вокруг — суета. Голоса раздавались будто издалека, через толщу воды, но один из них, самый спокойный, звучал яснее прочих. — Тише, дитя. Тише. Ты жива… Сквозь солёную, тёмную муть пробивались всполохи горячего, багрового. Они качались прямо перед глазами, и Сагар, в бреду, протянула к ним ладонь. Пальцы коснулись гладкого камня, скрывавшего в себе пламя. И Сагар на мгновение почувствовала себя счастливой. Молниевой вспышкой зажглась эйфория! Такая сладкая, почти незнакомая! Она заставила вскочить на истерзанные ноги и броситься вслед, сжать ржавый в зазубринах меч, нагнать, не обращая внимания на других, и рухнуть перед Огнём на колени. Больше не было крыс, не было стонов. Сагар не замечала ни ран, ни боли, ни количества тех, против кого поднимала в полузабытом размахе клинок — перед глазами её стоял лишь алый отблеск. И она шла за ним. А затем… Затем Император умер. Среди зловонных вод и крошащихся стен, плесени, грязи. На её, выпачканных кровью, руках. Умер. А Сагар — нет. Она выбралась. Обессиленная, в пробитых безразмерных доспехах и с опухшим от слёз лицом… Никчёмная убийца, что не сумела спасти человека, нёсшего в себе Акатоша, и скорбела о нём так, как не скорбела о матери. Гибель была концом его пути, но началом — её. Долгого, тернистого, ведущего к искуплению. По воле, или против неё. Амулет Королей, со смертью Императора холодный, как витражное стекло, лежал у неё за пазухой. Теперь и до приората Вейнон он — её плоть и кровь.