Чаша скорби

Храм Повелителя Облаков стыл, как и горы, на которых он стоит. Клинки привычны — даже не ёжатся. Не дрожит и Мартин, облачённый лишь — всё ещё, — в рясу священника: видимо, драконья кровь греет лучше меха. Но Сагар продрогла. Она дышит ртом, и с губ срываются сизые дымки тепла. Пожалуй, впервые ей жаль, что сейчас поблизости нет Врат… Свечи на столе оплывают медленно, но прожжённые следы в дереве глубоки. Вокруг — кипы исписанных бумаг, обронённые крошки и кубок с остывшим вином. У наследника под глазами тёмные круги. Он не спит и почти не ест, лишь сидит над Мистериумом, этой богопротивной дрянью, за которую редгардка чуть было не отдала жизнь. — Каждый раз, возвращаясь, я вижу одно. Когда Вы последний раз спали? — она почти говорит «Ваше Величество», но Мартин кривится. — Хорошо. Когда ты последний раз спал? — Вчера. — Лжёшь, — Пережившая Кватч не любит резких слов, «лжёшь» входит в их число. И всё равно сейчас оно вырывается, против воли. Баурус за плечом Императора молчит, однако Сагар отчётливо слышится немой упрёк. — Тот юноша, — Мартин поднимает голову от Заркса и — улыбается. Знает, что Сагар нравится его улыбка, потому улыбается. — Который пришёл с тобой, данмер. Он, кажется, сын графа Чейдинхола? — Да… сын. Виконт действительно здесь, в Храме, дремлет, измученный дорогой и стычками. Случайными, но не для Сагар. Со смертью брумских шпионов охота на Пережившую Кватч велась беспрерывно, в больших городах напороться на даэдрический кинжал ничего не стоило. Мартин об этом не знал — редгардка молчала, — разве догадывался. Не знал и Фарвил. Донимал. Сагар устала отвечать «нет» на все его просьбы посетить столицу по пути — виконт упрямился хуже осла, — что в один момент просто бросила: «Будь по-твоему!». Так стоило ли удивляться тому, что напали на них в тот же вечер, которым они объявились в Торговом районе? Сагар удивиться нужным не сочла. Сагар тогда вообще ничего не сочла — их зажали вшестером, прямо у «Почти новых», и если бы не Дженсин, отозвавшаяся на крик, вряд ли всё окончилось благополучно. «С тебя новая дверь, Сухарь — от моей одни щепки остались! И это ещё по старой дружбе скидка, а то и моральную бы содрала». Нападавших перебить помогла стража, сбежавшаяся на шум, но и покинуть квартал спокойно не вышло — на самом выходе, в шаге от ворот, их нагнали ещё двое. — Вот поэтому, — сплюнула Сагар, с чавканьем вытягивая меч из развоплотившегося культиста. — Я не захожу в города. Больше Фарвил не спорил. И две ночи после — не спал. Осторожничал. Для редгардки бессонница была частью жизни, для виконта пыткой. Но он всё равно не спал. Едва округлившееся после двух суток в Обливионе лицо осунулось вновь, и Сагар невольно отметила, что повзрослеет Фарвил раньше, чем положено данмерам. Но сейчас — мальчишка. Неуёмный, неопытный, нуждающийся в наставнике, который направлял бы, а лучше — встряхивал за шкирку. Никакой уверенности, что бывшая заключенная смогла бы им стать, у Сагар не было. …однако отец Фарвила, Андел, не годился на эту роль ещё больше. Когда она встретилась с графом, сразу с закрытия Врат, вся в липкой дреморской крови, пепле и саже, тот был рад ей, словно старому другу. Благодарил так, как мог благодарить только любящий родитель, даже подарил — всучил — меч. И всё же… «Фарвил делает всё, чтобы выслужиться перед отцом». Андел сиял. Но светом холодным, как Этериус. И виконт, едва вошедший в приёмный зал, не счастливым от встречи с отцом выглядел, а скорее… мрачным. Если бы он умер — подумалось Сагар тогда, — долго ли печалился бы граф? А когда Фарвил нагнал её у выхода, схватив со сдерживаемым отчаянием за локоть — совсем не удивилась. «Позволь мне пойти…» Глаза у Мартина серые, Уриэлевы, и смотрит он так же внимательно — видит, кажется, отголоски её мыслей. Потому что морщинки у углов рта врезаются чуть глубже. — Теперь тебе есть, кому доверить спину. Я рад, — что-то во взгляде его неуловимо меняется, и он снова склоняется к Мистериуму. — …мне не спится, Сагар. С тех пор, как разрушили Кватч, во снах я вижу лишь зарево сгорающего города. И даже наяву оно чудится мне в свечах. Как быть спокойным, есть, спать, если я знаю, что всё произошло из-за меня? Как, если знаю, что Империя — моя Империя, — качается на грани войны с Обливионом, а мой друг рискует головой, закрывая Врата? Ответь. Сагар трёт рубцы, пожёвывая губы, и — молчит. Ведь бессонницу они делят на двоих. — В любом случае, — Мартин вздыхает и откладывает Заркс, с глазами судорожно-решительным, какие показывает только перед… важным. — …что ты нашёл? Она совсем не хочет знать. Ей хватило доспехов Талоса, хватило некромантов с гниющей свитой, которых перебила во имя Меридии, ради её частички. И до сих пор ноют неверно сросшиеся кости. И шрамы не дают забыть, как в Воющей пещере проломили грудь, как пролежала на старых трупах, делясь с ними кровью. Как обжигали льдом катаны Осквернённых, как трясло от страха, от холода древних крипт… Но напротив неё сидит Мартин. Истощённый, измученный, он ищет выход и боится не найти, он не хочет быть Императором, но — является им. Да. Император. Её Император. И, что в тысячу раз важнее, — друг. Потому Сагар не может подвести его.