Шестнадцатая минута

Обязательны к прочтению: Olafur Arnalds - Fyrsta Philippe Sarde - La lettre Philippe Sarde - Mai 68

***

Каждый божий день я живу в тревоге. Каждые десять минут я проверяю свои наручные часы на таймер, а каждые пятнадцать минут срабатывает маленький вибровызов и по руке раздается дрожь. Дрожь и волнение. Неистовое волнение, нервозность. Нервный тик. Обычно нервный тик случается по-простому: дергается глаз раз в секунду или же дергаются пальцы рук, тоже довольно с частым промежутком времени. В моей нервозности дергаюсь я каждые пятнадцать минут. Сперва это казалось невыносимым. Как можно жить, разделяя всю свою жизнь на промежутки длиною в четверть часа? За это время ничего невозможно успеть: ни приготовить поесть, ни помыться толком, не позаниматься игре на пианино, даже не посмотреть любимое ток-шоу. За это время возможно только успевать делать мелкие задачи дня: умыться, переодеться, проверить тебя, приготовить завтрак из яичницы или же просто залить хлопья молоком, проверить тебя, помыть посуду, прибраться на столе, проверить тебя. Сбегать в магазин, что через дорогу от нашего дома, где меня пропускают без очереди, после вернуться и проверить тебя, сбегать в банк, проверить и оплатить накопившиеся счета, мчаться обратно сломя голову, чтобы проверить тебя. День, неделя, пара недель, месяц, пара месяцев, полгода, год, пара лет… Привычка — это сложившийся со временем способ поведения, осуществление которого в определенных ситуациях приобретают характер потребности. Побуждают совершать какие-либо действия, поступки. А поступки — это сознательные действия. Ты, Фрэнк, был моей привычкой, заставляющей совершать меня сознательные действия. Не скажу, что я не хотел этого делать, иначе: зачем все это? Но люди со стороны смотрят на меня, как на жертву. Люди думают, что ты заставляешь меня подчиняться тебе, что заставляешь делать все это для тебя, хотя что я делаю-то для тебя? Если смотреть с твоей точки зрения, то я тебе мешаю. Мне наплевать, что там возомнили люди о тебе, обо мне, нас, хоть и часто слышал эти перешептывания: «Смотри, вот он! Про него я тебе рассказывал!», «Бедненький, опять, наверное, не спал!», «Зачем он себя так мучает?», «Посмотри на его глаза. Уставшие. Пропусти его вперед, а то вдруг таймер его зазвенит». Мой таймер предназначен для того, чтобы поддерживать в тебе, Фрэнк, жизнь. Пусть меня винят люди в том, что я ограничиваю твою свободу, что не учитываю твое мнение. Пусть! Мне плевать. И пусть даже, что я знаю о том, что люди правы. Знаю, чего хочешь ты, но не могу дать тебе это сделать, ибо ставлю свое желание превыше твоего. Ставлю жизнь превыше смерти. «По статистике, каждые пятнадцать минут один человек заканчивает жизнь самоубийством». Зачем ты это запомнил? Стоит сказать «спасибо», что ты выбрал именно эту информацию, довольно-таки устаревшую, потому что в современном мире каждые сорок секунд происходит самоубийство. Но ты воспринял все это так буквально на себе, решил, что каждые пятнадцать минут будешь предпринимать новые попытки, пока не получится. Пока не получится уйти из жизни. А мне же каждые пятнадцать минут нужно предпринимать какие-то осознанные действия, чтобы не дать тебе этого сделать. Последний раз я был выспавшимся лет десять назад. Да, с годами привычка становится настолько развитой, что, по-хорошему, я должен был привыкнуть ко сну с перерывами. Ночью я переставлял таймер по тринадцать минут. Открывая глаза, я проверял тебя, Фрэнк, в порядке ли ты, спишь ли? Дышишь ли? Переставлял таймер заново и засыпал на очередные тринадцать минут. Ночью ты всегда спал. Спал крепко, обнимая меня. По-моему, тебе не снились сны, ибо ты ни разу не вздрагивал, ни разу за всю ночь не менял положения тела. Но, как говорится: «Доверяй, но проверяй». Я бы ни за что не позволил себе уснуть на подольше, не убедившись, что ты жив. Мы были лучшими друзьями по школе. Самыми лучшими. Никогда не расставались надолго. Всегда ходили в столовую вместе, всегда пересекались в школьном коридоре, чтобы обсудить новости. Я старше на два года, но мне не мешало это дружить с тобой, Фрэнк. У нас было место в лесу, за твоим домом, помнишь? Тот домик на дереве, который мы вместе и построили. После школы, мы мчались домой, к родителям, кто делал уроки, кто занимался фортепиано, а вечером мчались в тот лес, в наше место, чтобы вновь поболтать, но уже о чем-то самом сокровенном. Помню, как ты рассказывал, после летних каникул, как провел время в лагере. Как впервые ты танцевал с девчонкой, и как ты впервые поцеловался. Тебе было тринадцать! Всего тринадцать! А я в свои пятнадцать еще даже не целовался. Я не грезил любовью, как ты, для меня важнее была дружба. Я очень боялся, что рано или поздно ты променяешь нашу дружбу на девчонку, что рано или поздно, очередным вечером ты будешь тусоваться не со мной в домике на дереве, а станешь проводить вечера со своей девушкой в кино или на танцах. Когда ты рассказал мне о своем поцелуе в лагере, помню, как мне стало неловко. — Эй, Джи! Ты чего? — Ты искренне, со всей своей невинностью смотрел на меня, своими огромными каре-зелеными глазами. — Да я… Это… Знаешь… — начал я, желая отвести тему. — Нет, Джи, только не говори мне, что ни разу не целовался! — Твое удивление выражалось на лице не шоком, а доброй улыбкой. Думаю, ты был горд, что в свои тринадцать целовался с девчонкой, а твой лучший друг еще нет. — Давай, знаешь, как поступим? Я покраснел. Помню, как сейчас, как тогда горели мои щеки. — Только это останется между нами, хорошо? — Я лишь кивнул, непонимающе смотря на тебя. — Я научу тебя целоваться, Джи! — Вдруг ответил ты на мой немой вопрос. — Это не трудно. Давай, подвинься ближе! Но я лишь замер, а ты, сидя на коленках, сам подполз поближе ко мне, но ни на секунду не отрывал от моих глаз своего взгляда. Мое сердце стало бешено колотиться в груди, я так занервничал, не понимая, что происходит. Как на все это реагировать, что делать? Стоит ли мне оттолкнуть тебя? Но в глубине души, я хотел, чтобы ты всегда целовал только меня. Всегда был со мной рядом. Других, настолько близких друзей, у меня не было. — Доверься мне, — шепотом сказал ты мне в самые губы и коснулся их своими. Это было так странно. Легко и необычно. Мы просто целовали друг друга в губы, как меня маленького целовала мама на ночь в лоб. Всего пара мгновений и ты отстранился, вновь смотря на меня. — Джи, — позвал ты. Я сидел с закрытыми глазами, напротив тебя. Было страшно или стыдно посмотреть на тебя. И то и другое одновременно. В этот момент, я почувствовал внутри, как кольнуло в сердце, словно из сказки про Кая и Герду. В эту секунду я понял, что мне никто в жизни не нужен, что ни одна девчонка не сделает для меня того, что сделал сейчас ты: переступил через моральные стандарты. — Джи! — вновь окликнул меня ты и я, залившись краской на щеках, открыл глаза. — Это еще не поцелуй, дурень! В одно мгновенье ты снова приблизился ко мне, но уже целуя не так ласково. Ты стал терзать мои губы своими, а я не успевал понимать, что нужно делать, как мне реагировать? Ты приложил к моей щеке свою вспотевшую от нервов ладонь, которая слилась по температуре с моим лицом. Став поглаживать большим пальцем меня по скуле, тем самым прося успокоиться, ты вдруг проник своим языком в мой рот и ласково стал тереться им о мой язык. Твои глаза улыбались, смотря в мои, а я тонул. Тонул в этом омуте. Еще никогда я так остро не ощущал «любовь». Именно так я прозвал это воспоминание из своей жизни, именно тогда я признался тебе, что ни с кем не целовался, не потому что считал себя неумехой, а лишь потому, что мне нравился ты, Фрэнк, потому что я хотел целовать только тебя. Мы не разговаривали несколько дней. Не общались. Не ели вместе в столовой, не пересекались в коридоре, и уж тем более больше не встречались в нашем месте. Эти несколько дней убивали меня. Каждые пятнадцать минут я вспоминал о том моменте, и каждый раз хотел умереть. Я проклинал себя за то, что высказался тебе. Умирая ночами в кровати, я воскресал к утру, чтобы вновь пойти в школу и смотреть на тебя издалека, как ты проводил время с одноклассниками. Несколько дней в мечтах о суициде. Больше не хотелось заниматься фортепиано, не хотелось видеть родителей, школьных друзей, хотелось умереть. Но умереть так, чтобы потом узнать, почувствовал ли ты хоть что-то? Хоть что-нибудь? Малейшую эмоцию от моей смерти? Как-то с моего шкафчика выпала записка, в которой ты писал, что хочешь встретится на нашем месте сегодня. А это спустя пятнадцать мучительных дней. Примчавшись к определенному времени и забравшись в домик, в котором уже был ты, я занервничал. Я был в одной лишь футболке, забыв надеть свитер, чтобы скрыть порезы на руках, но ты их увидел. — Что это? — Твой голос так дрожит. — Да это неважно, с кошкой играл. — Я поспешил скрестить руки на груди. — У тебя нет кошки, Джи. — Это кошка друга. — И друга у тебя нет, Джи. Мне нечем было крыть эти слова. У меня действительно не было ни кошки, ни друга. — Ты позвал меня сюда, чтобы напомнить об этом? Что у меня больше нет друга? — Я сжал губы, от твоих болючих слов. — Что ж, спасибо, что освежил память, — выдохнув, я повернулся, чтобы вылезти из домика, но твоя рука легла на мое плечо и повернула меня обратно. — Я позвал тебя, чтобы попросить прощения, Джи, — вдруг неуверенно начал ты, отчего я замер. — Я долго копался в своих мыслях… — Пятнадцать дней, — перебил я. — По статистике, каждые пятнадцать минут люди совершают самоубийство. У меня нет времени, Фрэнк. — Я глянул на часы. Сегодня я хотел до конца разрезать свои руки, потому что родители уехали за город. Сегодня я хотел уйти из жизни навсегда. — Джерард, — впервые, ты назвал меня полным именем. — Я хочу быть с тобой. И… Я поговорил с родителями даже об этом. — Я молчал. — Они сказали, что не против того, что я нетрадиционной ориентации. Сказали, что я, правда, еще слишком мал, но… Они не против. И даже были рады, когда я рассказал им о том, что мне нравишься ты, Джерард. Больше, чем друг. С того дня мы были неразлучны. Помнишь ты все это или нет, к сожалению, я не знаю. Я не могу прочесть твоих мыслей, а вслух ты их не произносишь. Когда я выпустился из школы, родители подарили мне огромную квартиру в центре города. Я поступил в престижный колледж, но каждые выходные приезжал за тобой, забирая к себе на эти пару дней. В ту «черную пятницу» вы с родителями должны были ехать к твоей бабушке. И вы поехали. Поехали и не вернулись. Ни в воскресенье вечером, ни в понедельник утром. Не через день, не через два, и даже не через неделю. Твой телефон был вне зоны действия сети. Да, конечно, твоя бабушка жила далеко за городом, естественно, что сеть не ловила. Но через неделю я поехал к ней и все узнал. В машину твоего отца на полной скорости врезался грузовик, на самом повороте. Вас снесло. Машина перевернулась раз восемь, а за вами и слетел в небольшой обрыв грузовик, рухнув на капот машины. Твои родители погибли еще в момент столкновения. Тяжело. Тяжело вспоминать об этом, думать, писать это сейчас. Ты пролежал в коме полтора года. За это время и твоя бабушка скончалась, Фрэнк. Ты остался совсем один. Тяжело. Первые дни, после того как ты пришел в себя, а точнее первые недели, были сущим адом. Для тебя и для меня. Ты не разговаривал. Курс терапии был еще полгода, но все что врачи могли сделать — они сделали. Я забрал тебя к себе, и ад только начал развиваться. Первое время, ты втыкал в себя вилки, потом ножи. Хаотично, не воспринимая куда тыкать, зачем. Затем мне пришлось спрятать по дому все колющие предметы, всю одежду запирать на ключ, потому что петлю ты соорудить мог из всего, даже из скатерти. Я заметил, что ты добиваешь себя каждые пятнадцать чертовых минут. Я купил часы, чтобы контролировать это. Мыться ты ходил только со мной. Изначально я сам боялся идти в душ один, оставляя тебя в спальне, думая, что ты можешь себе навредить, но нет. Ты делал это с точностью до секундной стрелки в моих часах. Минуты, часы, дни, недели и года. Ты не произнес и слова с той аварии. Я не знаю, что ты чувствовал, чувствуешь. — Я не могу отмотать время назад Фрэнк, не могу все исправить и всех спасти! Это был лишь несчастный случай! — как-то выпалил я, бьясь в истерике. Захлебываясь в собственных слезах от горя и отчаяния. На твоем лице не было ни единой эмоции. Словно я был для тебя чужой. Как болезнь Альцгеймера. Мне казалось, что ты забывал меня. Ты жил в своем мире. Не знаю, что было в твоей голове, и врачи не знали. Все часто говорили: «Отдай ты его в психушку, посидит в белых ватных стенах, там и убить себя нечем». Ох, люди… В палате-одиночке можно убить себя одними лишь мыслями, а что было у тебя в голове, Фрэнк, было известно только тебе. Сейчас мне двадцать девять лет, а тебе сегодня Фрэнки, двадцать семь. Наш любимый праздник Хэллоуин. Помнишь, как в детстве нам было весело? Прошу, ответь мне. Скажи хоть слово. Но ты ничего не говоришь, а я ничего уже в ответ и не жду. Дорезав очередную тыкву, я глянул на время: оставалось еще семь минут, в которые я спокойно мог уложиться, чтобы сбегать в магазин. Я хотел купить тебе новые перчатки. Видел их еще неделю назад в супермаркете через дорогу, с принтом пальцев скелета. Накинув куртку, я бросил на тебя последний взгляд, пока ты сидел в гостиной и что-то рисовал, как я понял. В супермаркете не так уж и много народу. Конечно, вечер, все давно по домам, ждут детишек, которые начнут попрошайничать. Взяв перчатки и еще что-то по продуктам для ужина, я прошел к кассе. Помню, как приложил карточку, но терминал оплаты завис. Я стал нервничать, потому что до окончания таймера было две минуты. — Попробуйте еще раз, — вежливо попросила новенькая девушка-кассир. Я дрожащими пальцами вновь ввел пин-код, а терминал не отвечал. И тут мое сердце кольнуло, как в той сказке, про Кая и Герду, потому что по телу раздалась вибрация от часов и противный сигнал. — Джерард, милый, иди, я расплачусь за тебя, — сказала миссис Купер, что жила в доме напротив. Но ее слова лишь эхом раздались у моего уха. Пятнадцать минут! Я бросил все, что было в моих руках: те перчатки, яблоки, которые тут же высыпались из прозрачного пакетика на пол, хлеб и прочее. И побежал к выходу. — Эй, мистер! А платить кто будет?! — крикнула вслед кассир, а я, запинаясь о яблоки, врезался в дверь. Едва справившись и поднявшись на ноги, я помчался на улицу, перебегая дорогу, пока сигналили машины, задевая меня. «Скорей! Скорей!» В моей голове пульсировало это слово, как мантра. За эти мгновения, я проклинал себя, вспомнив, что, вырезав тыкву, я оставил на столе нож. Ни разу, за девять лет я не допускал таких ошибок! Ключи! Скорей! Черт! Все путалось в моих пальцах, не мог найти нужный ключ, а когда, наконец, нашел и ворвался в квартиру на порог, то первым делом посмотрел на часы. «Шестнадцать». Было уже шестнадцать минут.