Шестнадцатая минута

Обязательны к прочтению: Olafur Arnalds - Fyrsta IKO - Heart of stone Ólafur Arnalds - So Close (feat. Arnor Dan) Philippe Sarde - La lettre Philippe Sarde - Mai 68

***

Каждый божий день я живу в тревоге. В агонии, я так думаю. Каждый этот день, каждый час, каждую четверть часа. Не могу это терпеть, не могу выдержать. Во мне, оказывается, нет столько сил. Раньше я думал, что сильный, что справлюсь с любыми трудностями на своем жизненном пути, но не сейчас. В данное время я просто овощ. Нет. Я кость, что застряла в горле. Никому не нужная кость. Ничего и никого не осталось, кроме тебя. И зачем ты это делаешь? Зачем терпишь? Я ничего не могу тебе дать. Абсолютно ни-че-го. Я, как маленький ребенок, за которым ты ухаживаешь, но ведь я не маленький. Давно. Очень давно. Наш день начинается с того, что мы идем умываться, чистить зубы, переодеваться. Ты проверяешь нет ли где острых предметов. Мы спускаемся на кухню, ты готовишь скорый завтрак, проверяешь как я и что делаю. Мы едим, ты моешь посуду, а затем проверяешь меня. Потом ты бежишь в магазин за стандартным набором скоропортящихся продуктов, потому что продукты для долгого хранения нам не нужны. Ты лучше лишний раз сбегаешь в магазин, чем просидишь со мной дольше положенного. Ты так устал. На улице ты чувствуешь себя слегка расслабленно, не осекаешься, не дергаешься, потому что знаешь, что есть десять свободных минут побыть в одиночестве. Побыть наедине со своими мыслями. Побыть где и с кем угодно, но не со мной. Мне кажется, ты настолько привык к своему режиму, что живешь, как робот, только из-за меня. Я кость в твоем горле. Сперва это казалось невыносимым нам обоим. Но ты привык. Привык. Хах, разве это, вообще, нормально, привыкать к такому? Помню, как ты выбежал за почтальоном, потому что не поставил подпись в какой-то бумаге, а время поджимало. Я, не думая, взял вилку и воткнул себе в плечо, не чувствуя ровным счетом, ничего. Потом взял еще одну вилку, воткнув рядом с первой. Затем взял короткий нож, тот, что используют для очистки овощей, и воткнул в переднюю сторону бедра. Я сидел в шортах и смотрел, как льется кровища, но не чувствовал. Не чувствовал ничего. Нет, я чувствовал боль, но не физическую. Это так больно, ничего не чувствовать. Больно, что я ничего не ощущаю. Если бы хоть что-то было внутри меня, хоть один просвет эмоций… Ты вбежал так быстро. Ты уже не нуждался в вызове скорой помощи, как раньше. Ты онлайн прошел медицинские курсы по оказанию первой помощи, даже сдал экзамены. Помню, как ты рассказывал это, думая, что я не слушаю. Думал, что я просто слышу, а не слушаю, но все было наоборот. Я не слышал, но вслушивался в какие-то конкретные слова: «сдал», «диплом», «медицинский», «помощь», «тебе, Фрэнк». Ты так часто это говорил: «Тебе, Фрэнк». Мне… А оно мне нужно? Просто отпусти. Отпусти меня. Я безнадежен. Осторожно вынув вилки и нож, ты все обработал и перевязал. С того дня ты убрал все острые предметы, с того дня мы питались из одноразовой посуды, которую ты тоже выкидывал после каждого приема пищи. Однажды, пока ты проходил свои курсы в ноутбуке, я заранее подготовил галстук и решил начать пораньше. Так как процесс удушения не длился быстро, я начал за три минуты. В спальне я примотал галстук к дверной ручке и залез в самодельную петлю. Я знал, что даже таким способом смогу уйти, ибо не стал бы брыкаться. Когда конечности стали понемногу онемевать, ты ворвался в комнату! Раньше, чем нужно было! Раньше! Отмотал галстук, откинув. Я кашлял, а ты кричал. Так сильно кричал на меня, но без толку. Мое каменное сердце до сих пор чувствовало только боль от неудачи. Ты кричал, слезы обжигали твое обозленное лицо, ты бился в истерике, а я сидел на полу, без эмоционально смотря на свои колени, которые как-то расчесал и стал колупать ногтями до крови. С того дня ты вырезал все замки в межкомнатных дверях и убрал ручки. Замок остался только на входной двери. Так же ты повесил маленькие замочки по всем шкафам, чтобы я самостоятельно не рылся в вещах, чтобы самостоятельно не доставал продукты, даже хлеб с полки. После случая с коленками, ты стал сам подстригать мне ногти. В душ я один никогда не ходил. Только с тобой. Ты сидел на туалетном бачке, пока я мылся в кабинке. Ты давал мне на это десять минут. Даже у меня все это вошло в привычку. Хотел бы я тебе сказать: «Поспи. Хоть немного подольше». Но не мог. И знал, что ты бы ни за что не стал бы спать подольше, ведь это лишний повод для меня найти хоть еще один способ уйти. Ты знал это. Я не помню, спустя какое время смирился с этим и стал сам спать по ночам. Я знал, что ты все равно проснешься через тринадцать минут и проверишь меня, я чувствовал это даже сквозь сон. Снов я, кстати, тоже не видел. Я ложился рядом с тобой, обнимал и засыпал. Вы не знаете какого это: ничего не видеть во снах, ничего не чувствовать в жизни. Последний раз, я помню ощущение страха, помню боль, агонию внутри. В те выходные я попросил тебя не заезжать за мной, потому что мы собирались с родителями за город, к моей бабушке. И ты не заехал. Спустя час дороги нас не стало. Я смутно помню то, что было, потому что это случилось буквально за пятнадцать секунд. Толчок лоб в лоб на скоростях с грузовиком. Кубарем с обрыва, а потом и придавило тем же грузовиком. Это я знаю по рассказу врача, которого услышал спустя полтора года, после того дня. Я не помню, что видел или слышал на протяжении всего периода комы. Помню лишь день, когда очнулся. Ты сидел в углу палаты и играл на синтезаторе, который, очевидно, приносил с собой. Играл ужасно грустную мелодию. Ты плакал, но играл. И я заплакал. Датчики стали пиликать чаще, отчего ты повернулся. Но это был не ты. Совсем не ты. Я не могу тебя узнать таким. Твои волосы больше не черные, они седые. Все. Абсолютно все твои волосы седые. Не пара прядок, не пара волосков, а вся голова. На твоем лице куча морщин, гримаса боли, сквозь улыбку, потому что ты заметил, что я очнулся. Ты сильно похудел. Это я заметил, когда ты выбежал за врачом. Далее… Тяжело. Я помню тебя совсем другим. Мальчишкой, в которого я влюбился в свои тринадцать лет. Не знаю, наверняка, ты должен помнить свой первый поцелуй, ведь он был со мной. На нашем месте. А вот помнишь ли ты второй? Мы были лучшими друзьями по школе. Самыми лучшими. Никогда не расставались надолго. Всегда ходили в столовую вместе, всегда пересекались в школьном коридоре, чтобы обсудить новости. Ты был старше на два года, но это не мешало мне дружить с тобой, Джи. У нас было место в лесу, за моим домом, помнишь? Тот домик на дереве, который мы вместе и построили. После школы, мы мчались домой, к родителям, кто делал уроки, кто занимался фортепиано, а вечером мчались в тот лес, в наше место, чтобы вновь поболтать, но уже о чем-то самом сокровенном. Естественно, ты помнишь тот день, когда я вернулся с летнего лагеря. Я рассказал тебе, что целовался с девчонкой. Но ты ведь даже не знаешь, зачем я с ней целовался, а я, дурак, так и не рассказал тебе. Не рассказал, что попросил девчонку научить меня целоваться. Я хотел выглядеть круче в твоих глазах, ведь ты старше… Я хотел быть опытным, чтобы не облажаться. Я боялся, что ты застыдишь меня, если бы у нас когда-нибудь дошло до поцелуя. Но я так и не сказал, что любил тебя. Все время нашей дружбы любил. Не сказал, потому что трус, ведь… Это неправильно – любить парня. Я как мог старался это спрятать внутри себя. Но в тот день, я понял, что ты никогда не целовался. А потом ты это подтвердил. После нашего поцелуя ты сказал, что любишь меня, что хотел, чтобы твой первый поцелуй был со мной. И в тот день я так испугался. Трус, да и только! Я не спал всю ночь. В коридорах школы боялся с тобой столкнуться, на обеде я поднимался на самый верх к чердаку и ел на ступеньках один, боясь встретить тебя в столовой. В лес я ходить больше не собирался. Мне было страшно даже думать о том, что могут быть такие пары, как парень и парень, а еще страшнее было то, что бы мне сказали родители. Но они сами все заметили, спустя полторы недели, отец как-то остановил меня в кухне, сказал сесть и рассказать, что происходит, потому что со школы я приходил домой и боялся нос на улицу высунуть. Как раз на кухню спустилась мама, и из меня вылилось столько всего сидевшего внутри. Столько слов и эмоций, я думал во мне нет столько сил, но, оказывается тогда, я еще был сильным. Отец посмеялся и лишь похлопал меня по плечу, сказав, что все нормально. Мама сказала, что она с отцом уже давно догадывалась, что моя дружба с тобой, Джи, не просто дружба. Я так сильно любил родителей. Тяжело. Мне стало так стыдно, что я закрывался от тебя, Джи. Все, на что меня хватило, это клочок бумаги, с просьбой прийти в наше место. Я весь трясся от холода и нервов. Что я тебе скажу? Как буду извиняться? И вот, я слышу торопливый бег. Ты подбежал к дереву, поднялся по лестнице и пролез в наш домик. Мне стало не только стыдно. Твои руки были все в порезах. Разного вида. Какие-то мелкие, какие-то длинные. Некоторые поверхностные, а некоторые очень глубокие. Я почувствовал груз вины. Понимая, что на руках твои чувства ко мне. Какие-то были выцарапаны лезвием, те, что поглубже, – ножом. — Что это? — Мой голос так дрожит. — Да это неважно, с кошкой играл. — Ты поспешил скрестить руки на груди. — У тебя нет кошки, Джи. — Это кошка друга. — И друга у тебя нет, Джи. Я прикусил язык за эти свои обидные слова, потому что в твоих глазах было написано: «Ну спасибо!». — Ты позвал меня сюда, чтобы напомнить об этом? Что у меня больше нет друга? — Ты сжал губы. — Что ж, спасибо, что освежил память, — выдохнув, ты повернулся, чтобы вылезти из домика, но я не дал тебе этого сделать, развернув за плечо обратно к себе. — Я позвал тебя, чтобы попросить прощения, Джи, — неуверенно начал я, отчего ты замер. — Я долго копался в своих мыслях… — Пятнадцать дней, — перебил меня ты. — По статистике, каждые пятнадцать минут люди совершают самоубийство. У меня нет времени, Фрэнк. — Ты глянул на часы. Я хотел сброситься с домика вниз головой на валун, что был рядом с лестницей. То есть, если бы я не позвал тебя сегодня той глупой запиской, ты бы уже не пришел в понедельник в школу… — Джерард, — впервые, я назвал тебя полным именем. — Я хочу быть с тобой. И… Я поговорил с родителями даже об этом. — Ты молчал. — Они сказали, что не против того, что я нетрадиционной ориентации. Сказали, что я, правда, еще слишком мал, но… Они не против. И даже были рады, когда я рассказал им о том, что мне нравишься ты, Джерард. Больше, чем друг. Помнишь ли ты сейчас тот день, Джи? Скажи, что помнишь? Но ты не говоришь, может ты сожалеешь? Поэтому и никогда не говоришь об этом. И не говорю я. В тот день мы лишились невинности. Вместе. Мы были одним единым целым в тот день. Вместе. Казалось, что остальной мир, это выдумка, потому что есть только мы с тобой. Вместе. Когда ты выпустился из школы, мы стали видеться реже, но теперь, когда мне было шестнадцать, а тебе восемнадцать, встречи были более желанными. Конечно, раньше мы были малявками, которые смотрели гей-порно в интернете и решились это повторить. Но в шестнадцать/восемнадцать лет, набравшись опыта, мы любили больше, любили лучше, крепче. Тяжело. После терапии психолога ты забрал меня к себе. Ты покрасил волосы в какой-то неестественно белый цвет, с желтизной, чтобы не выглядеть стариком. Зарабатывал на жизнь ты чем только мог: рисовал, иллюстрировал, писал рассказы, печатал курсовые за деньги, на которые мы жили. Ты никогда не посягнул бы на мое имущество, без моего ведома. У меня остался родительский дом, загородный дом бабушки, три подержанных автомобиля (из четырех). Да, один пострадал в аварии, страховку за который бабушка оплатила за поддержание моей жизни в коме. Также остался бизнес отца. Но ты хранил эту кучу бумаг, в одном из ящиков под ключом. Ты говорил, что там все «мое». Однажды, когда ты поставил таймер, чтобы вздремнуть днем, я взял твои ключи и помчался наверх, открыв шкаф и пролистав все эти бумаги. Там было и письмо нотариуса о том, что все это действительно принадлежало мне, а я вложил к этому письму свою записку, которую написал заранее, как чистосердечное признание. Я просил, чтобы в случае моей смерти все досталось тебе. А смерть вот-вот должна была наступить. Но не наступала. Не через пятнадцать минут, не через пол часа, не через час. Не через день, пару дней, неделю, пару недель, месяц, пару месяцев, даже не через полгода, год и через пару лет тоже не наступала. Я все еще «существовал» из-за тебя. Я не мог назвать эти годы жизнью. С момента выхода из комы прошло уже почти десять лет. На что ты надеешься, Джи? Я пуст. Я никто. Мне нечего тебе дать, хотя ты ничего и не требуешь. — Я не могу отмотать время назад Фрэнк, не могу все исправить и всех спасти! Это был лишь несчастный случай! — как-то выпалил ты, бьясь в истерике. Захлебываясь в собственных слезах от горя и отчаяния. Но я ничего не мог сказать в ответ, язык был мертв, как и все мое тело, и мое сознание. Я не чувствовал к тебе жалости, Джи. Не чувствовал к тебе ничего. Я не понимал твою глупую опеку надо мной. Это почти так же, как люди ухаживают за инвалидом. К примеру, за человеком, у которого опухоль в мозгу, затем случился инсульт и паралич. Этот человек превращается в овощ, только сказать он об этом не может из-за паралича. Только мычать. Но никто не понимает, что это мычание – это мольба о том, чтобы его отпустили, чтобы никто не мучился: ни этот человек, ни опекун. Просто отпусти меня, Джи. Я овощ. Каждый божий день происходит привычка: мы умываемся, переодеваемся, едим, ты занимаешься работой, чтобы прокормить нас, я что-нибудь рисую, в мыслях придумывая еще хоть что-то, чтобы заставить себя почувствовать. Эх, Джи, глупенький, думаешь, я хочу умереть? Думаешь это моя конечная цель? В мой двадцать седьмой день рождения, вечером, ты пошел в магазин. Не знаю, чего еще нам не хватало для праздника, но, дорезав тыкву ты ушел. Сперва я хотел воткнуть карандаш со всей силы себе в глазное яблоко, но знал, что это лишь просто потеря крови и потеря глаза. Ты обязательно отвезешь меня к врачу, меня прооперируют, и я все еще буду жив. Скинуть себе на ноги телевизор? Хах, проходил такое уже, я почти два месяца был в гипсе, а толку? Как только ты ушел, я оглянулся и заметил тот короткий нож, для овощей, который ты хранил под замком. Может, это оно? Может, стоит попытаться? Может, я просто все не так делаю? Подойдя к столу, на котором красовалась тыква с ужасающей улыбкой, я посмотрел на нож и, взяв его, вернулся обратно к дивану, сев на пол рядом. Но потом мой взгляд упал на тумбочку с телевизором. Эта стеклянная дверца была сегодня не заперта. Любопытство съедало, но времени было мало. Приоткрыв дверцу, я нашел там лишь наш фотоальбом, взяв его, из него тут же выпало две записки. Одна – моя, где я просил тебя прийти к нам в домик. А вторая… «Эти несколько дней без тебя, убивали меня. Каждые пятнадцать минут я вспоминал о том моменте, о том поцелуе, и каждый раз хотел умереть. Я проклинал себя за то, что высказался тебе. Умирая ночами в кровати, я воскресал к утру, чтобы вновь пойти в школу и смотреть на тебя издалека, как ты проводил время с одноклассниками. Несколько дней в мечтах о суициде. Больше не хотелось заниматься фортепиано, не хотелось видеть родителей, школьных друзей, хотелось умереть. Но умереть так, чтобы потом узнать, почувствовал ли ты хоть что-то? Хоть что-нибудь? Малейшую эмоцию от моей смерти?» На моем лице ни дрогнуло ни одного мускула. Я посмотрел на часы и понимал, что тебя нет дольше, чем обычно. Ты задерживался уже на десять секунд. На пятнадцать, двадцать, на полминуты. Вдруг стали слышны гудки машин за окном. О, Боже! Я вскочил и помчался к двери, но зазвенели твои ключи. Я засомневался в этой теории, но, как только ты ворвался в дверь… - Шестнадцать… Ты глубоко вздохнул, увидев меня перед собой, а я воткнул нож тебе в грудь.