Сопротивляйся им

Капитолий заботится о своих победителях

Чужие теплые, скользкие от крови пальцы смыкаются на его шее, и Эд садится на кровати, резко втягивая воздух ртом, словно эта горячая и грязная ладонь наконец ослабила хватку и позволила ему подышать. Эд просыпается так каждое утро и лучше всех знает, что эти пальцы никогда не разжимаются: схватив один раз, держат до самой смерти. Первые мгновения перед глазами плывут цветные круги, дырявя темноту, грудная клетка часто вздымается, пальцы рефлекторно хватаются за нож под подушкой — Эд даже не замечает. Он откашливается, потирая шею, и тянется за стаканом на тумбочке, делает сразу несколько глотков: водка, виски, похуй. Тянет блевать, но Эд сглатывает кислый привкус и поднимается с кровати: наверняка пошатывается, комната плывет перед глазами, ноги еле держат. В зеркало не смотрится — он и без него свое опухшее лицо помнит, — умывается ледяной водой, пока не немеют покалывающие кончики пальцев, глотает таблетку. Через минуту в голове проясняется, и блевать больше не хочется, Эд промаргивается, трет красноватые глаза и ищет какие-нибудь крекеры на завтрак, запивает холодным молоком из холодильника — прямо из пачки оно течет по щекам и ползёт по шее, к голым плечам. Эд идет в ванную во второй раз, смывает с себя остатки вчерашнего вечера: пот, грязь, жалость к себе, вину, вину, вину, — всё теряется в сливе вместе с еле теплой водой. Экран в гостиной загорается сам собой, когда Эд натягивает узкие джинсы и просторную черную майку, шнурует единственные чистые кеды. Равнодушное голубоватое свечение приглашает всех детей от двенадцати до восемнадцати посетить Жатву сегодня в полдень, и Эда снова тошнит — снова таблетка. Он заедает ее еще одним сухим крекером, по холодильнику сразу бежит текстовый совет пить больше воды. Эд показывает ему средний палец: без сопливых разберется. Он зажигает сигарету в прихожей, но курит на крыльце дома; тот возвышается за его спиной серым булыжником, неухоженный и пыльный, потому что Эду все равно, где спать и есть. Ему не так часто приходится здесь ночевать, чтобы беспокоиться об этом. Кажется, за четыре года он ни разу не был на втором этаже — обычно у него нет сил подниматься по лестнице: ноги деревянные, если он трезвый, и заплетаются, если нет. Вид оттуда все равно открывается только на другие пустые дома, в которых изредка мелькает чей-то разведенный огонь. Деревня победителей — тоже маленькая арена, на которой бездомные жители неудачно скрываются от миротворцев: Эд минимум раз в полгода наблюдает из окна кухни, как очередного несчастного протаскивают по симпатичной аллее, минуя не работающий фонтан, и за шкирку выбрасывают за железные прутья ворот. Куда их ведут дальше, Эд знать не хочет — ему похуй. Ему всегда похуй. Когда сигарета заканчивается, на мелком гравии появляются аккуратные красные туфельки. Их обладательница, такая же маленькая и аккуратная, невозмутимо шагает к его дому, точная, как электронные часы, и точеная — как песочные. У ее красного платья причудливый подол, словно собранный из тонких китайских фонариков, а на руках сидят увитые красными розами перчатки: стебли с шипами поднимаются по голым плечам и стискивают шею. Эд сглатывает. В ее темных волосах тоже красуется роза. Ей бы шло, если бы не выбеленное лицо, на котором большие карие глаза смотрятся глупыми, а галочка губ — ненастоящей. Кукла Марина шагает к Эду через деревню победителей, и из них двоих только она соответствует этому месту. — Доброе утро, — ласково говорит Марина и треплет его по щеке. — Пора привести тебя в порядок. Эд даже не дергается: этот ее способ здороваться все равно что рукопожатие, за четыре года он уже привык. Марина усаживает его прямо на широкие перила крыльца и, сняв перчатки, мажет лицо сладко пахнущим кремом, из-за которого кожа Эда должна принять более живой вид. Синяки под глазами магическим образом исчезают. Она закапывает ему глаза, чтобы Эд перестал выглядеть жалким морфлингистом. Капитолий заботится о своих победителях! Капитолий делает их красивыми! — Надо было вернуть дреды, — говорит она, придирчиво осматривая его прическу. — Куда смотрят твои стилисты? На свои счета, думает Эд. В экраны, где Эд скачет с мероприятия на мероприятие, и как обезьянка развлекает господ. Его стилисты смотрят Голодные Игры. — Советую послушать меня сегодня, у нас небольшое изменение в правилах, — гордо говорит Марина, продолжая колдовать над его внешним видом. Она мажет его сухие руки так, словно за татуировками видно шрамы на костяшках. — Будет интересно. Эд кивает — непременно. Марина требовательно протягивает ему гигиеничку. Каждый ее жест требовательный, она постоянно требует соответствовать: ей, Капитолию, званию победителя, — и Эд мажет губы, чувствуя, как затягиваются ранки. Рядом с ней Эд выглядит скучно, но народ его таким любит. Не здешний, а тот, что смотрит на него, прилипнув к экранам. Маленькие мальчики и девочки, заказывающие Эда у богатых папаш себе на дни рождения. Не маленькие мальчики и девочки, заказывающие Эда напрямую: в постель, в кресло, в разложенный диван. Эд зябло ведет плечами и возвращается домой, хватает с крючка обычную черную куртку и послушно идет за Мариной. Подол ее платья плавно покачивается, и Эда укачивает тоже. Он сглатывает, во рту все еще кисло, хочется пить. Хорошо хоть солнца нет, Эд бы сошел с ума от яркого света. Детей сгоняют на площадь, и они такие бледные, что тональник Марины на их коже никак бы не выделялся. Огромные испуганные глаза, острые локти и коленки, тонкие запястья, дрожащие пальцы. Несколько ребят храбрятся: губы поджаты, стоят прямо, вышколенно, смотрят воинственно, словно готовы горы свернуть — а подкосит их всего-то бумажка с собственным именем. Эд хмыкает. Он не знает ни одного ребенка в дистрикте по имени: все его ровесники выросли из Игр, до остальных Эду нет дела. Он знаком со многими бывшими мертвецами. Ему не хочется знать будущих. — Милый, пожалуйста, — просит Марина. — Они и так боятся, сделай чуть более радостный вид. Эд дергает уголками губ и ниже надвигает кепку, прежде чем выйти на сцену и помочь Марине подняться по лестнице — только формально, просто подержать за узкую ладонь в перчатке. Марина улыбается и машет народу, ее накладные ресницы с красными перышками хлопают часто-часто, но толпа остается равнодушной. Эду становится тяжело дышать, и он с трудом заставляет себя посмотреть в глаз камеры и подмигнуть ему, фантомно слыша, как кто-то только что радостно взвизгнул по ту сторону экрана. Речь Марины, промо-ролик в поддержку Игр, гимн Панема, — все проходит мимо ушей, несмотря на данное обещание. Эд не улавливает изменений в правилах, пытаясь справиться с тем, чтобы комично не свалиться со сцены. К тому моменту, как Марина опускает руку в стеклянный шар, Эду так плохо, что он даже мысленно не может связать двух слов: он помнит, как несколько лет назад Марина так же вытаскивала его имя. Как расступились вокруг него знакомые, словно он подхватил заразную болезнь. Эд постоянно поправляет: смертельную. Не заразную. С ним продолжают себя так вести: Эд — случайно выживший, Эд — та самая доля процента, которая ломает статистику. Люди обходят его стороной, как сумевшего пережить болезнь, но не справившегося с ее последствиями. Кто знает, когда они поразят его мозг окончательно, и Эд начнет кидаться на людей. К тому моменту Капитолию лучше бы обзавестись новым ментором для дистрикта двенадцать. Из-за усиливающегося шума в ушах Эд пропускает имя первого победителя: в прошлом году первой тянули девчонку, а в этот раз на сцену сначала выходит пацан. Эд щурится, рассматривая его расправленные плечи и уверенную походку, словно они не в двенадцатом дистрикте, а во втором, и перед ним очередной доброволец. Он не выглядит хоть сколько-нибудь похожим на лощеных профи, но даже не дрожит — смело жмет руку Марине, а та услужливо повторяет его имя: — Аплодисменты Арсению! Эд хлопает дважды, и Арсений смотрит на него с плохо скрываемой неприязнью. Эд ему скалится, как умеет, но в голове слишком горячо и больно, чтобы о чем-то думать. Эду надо просохнуть. Ему надо было просохнуть еще две недели назад, когда из очередных шелковых простыней его отправили домой ровно с таким указом, но Эд предпочел стабильно напиваться под передачи по единому каналу, рассматривая все тех же людей, которых так часто видит вблизи, пока не начинали болеть глаза. Он шлялся по городу, иногда заходил к родителям Даны, приносил еду и теплые вещи, мелкому (не стал учить имя) таскал игрушки — сколько раз предлагал им всем жить вместе с ним в деревне победителей. Дана была чудесной и умерла не от его руки, но Эд винит в ее смерти себя, винит себя и в смерти всех остальных двадцати двух трибутов. Капитолий заботится о своих победителях! Капитолий дарит им несметное количество еды, вина и вины! Девочка-трибут стоит на месте, когда называют ее имя, пока сверстники не подталкивают ее в спину: белые гольфики сползают по худым ногам, по щекам катятся слезв. Скучно. Эд такое уже видел. Он снова смотрит на Арсения, который провожает девочку настороженным взглядом, и хмыкает, когда они показательно жмут друг другу руки. Миротворцы, все в белом, уводят детей за железные двери. Эд спрыгивает со сцены и сбегает домой, проверяет, выдернул ли все из розеток и нет ли в холодильнике портящейся еды, допивает так и оставленное на столе молоко. Хватает сумку с вещами, которая две недели стояла не разобранной. В последний момент вспоминает про мягкую толстовку в самом углу шкафа, складывает ее внутрь куда бережнее всего остального, на всякий случай чувствуя вину еще и за это. Без Эда поезд бы не уехал, но Марина всё равно отчитывает его за опоздание. *

Удача всегда на твоей стороне

— Добрый вечер, жители первого дистрикта! — голосит Ляйсан, и толпа детей вокруг Антона взрывается одобрительными аплодисментами. Сам Антон только лениво перекатывается с пяток на носки, пытаясь разглядеть, сколько цацок капитолийка сумела напялить на себя в этот раз. На ее шее минимум пятнадцать колье, а лицо усыпано мелкими камнями так, что Антон щурится — отсвечивает. Ляйсан сверкает в прямом смысле этого слова, вся в дарах первого дистрикта, вся в бесконечной любви местных жителей и Капитолия. Ее микрофон тоже облеплен стразами, и Антон отводит взгляд, промаргивается. Перед глазами плывут цветные блики. На сцене все сияет: огромный экран светит так, что на дворе будто день, а не поздний вечер, прожекторы сменяют цвета с красного на желтый и обратно, под ними красуется шеренга из победителей дистрикта. Рядом с Ляйсан стоит Егор — ментор, которого Капитолий готов облизывать со всех сторон. Их драгоценный мальчик-блестяшка; Антон морщится, борясь с желанием сплюнуть себе под ноги. Егор улыбается, и его улыбка светится тоже — зубы выбелены так, что небось окрашиваются в ультрафиолете. Антон мечтает убраться отсюда: в толпе душно стоять, глупые сверстники делают ставки, кому достанется почетное звание трибута сегодня. Шастун спокоен: даже если из стеклянного шара вынут его имя, за его место будет драться выводок подростков-убийц. Дети в первом дистрикте не боятся брать тессеры*, им все равно никогда не отправиться на Игры, если только они сами этого не захотят. С экранов могут сколько угодно распыляться о том, что тренировки до Игр запрещены, но весь Панем знает, что это чистой воды вранье: на самой оживленной улице первого дистрикта стоит тренировочный центр, мимо него толпами снуют миротворцы, и никому из них не приходит в голову наведаться туда с облавой. Подготовленных для Игр профи можно выделить из толпы сразу: они и не пытаются прятаться. Девчонки в тяжелых блестящих платьях: длинные локоны рассыпаются по натренированным плечам, все как одна не перестают улыбаться, готовые в любой момент подняться на сцену и начать представление. Пацаны с напряженными челюстями, в костюмах, в глупых бабочках: золотистых, серебристых, обшитых стразами. В разноцветных туфлях на смешной большой подошве — последний писк моды. Антон переводит взгляд на свои мятые спортивки, поправляет ворот огромной клетчатой рубашки и смотрит на нелепые цветные кроссовки. Купил их и чуть сам себя не сожрал за бессмысленную трату денег, но Антону часто нравятся ебанутые вещи, и иногда он тешит свои капризы. Даже если сегодня его имя написано на двадцати восьми бумажках. Шары с именами огромные, и все равно забиты доверху: каждый ребенок в дистрикте знает, что брать тессеры безопасно. Антон за копейки подрабатывает в мэрии — возится с компьютерами, экранами и мелкими задачами, — но мэрия не способна оплатить мальчику принеси-подай кроссовки на модной подошве. Не способна прокормить его младшую сестру и двух родителей на пенсии. Мама печально поджимает губы каждый раз, когда Антон приносит домой деньги, мешки с едой или игрушки, в ее взгляде всегда таится беспокойство, словно она наперед знает, что однажды что-то пойдет не так. Ляйсан изображает заинтересованность, в двадцатый раз смотря ролик по экрану, изображает преданность Панему, прикладывая руку к сердцу, пока играет гимн. У нее такое одухотворенное лицо, что Антон не может не фыркнуть и не закатить глаза. — Поздравляю вас с началом сорок шестых Голодных Игр! — говорит Ляйсан, торжественно приподняв свободную руку, и по дистрикту разносится рокот одобрительных возгласов и аплодисментов. — Но прежде, чем мы начнём традиционную церемонию Жатвы, у меня есть для вас интересные новости! Да-да, драгоценные, пташки Капитолия передали нам всем сообщение! Она жестом фокусника достает из сияющего клатча конверт — Антон не видит, но на нем наверняка тоже остаются блестки, — и пробегается по его содержимому взглядом, пытается заинтриговать зрителей своей улыбкой. Шоу, шоу, шоу. — Что ж, — ее голос понижается, и у Антона по спине ползут мурашки, — это будет интересно! Указом Президента в правила Жатвы вносится несущественное изменение. В последнее время в дистриктах и столице растет недовольство: нас, драгоценные, обвиняют в мошенничестве, словно наши трибуты на самом деле подставные и готовятся к Голодным Играм с детства… Антон чувствует, как его медленно накрывает паника: блестящая сцена уже не кажется такой нелепой фальшивкой, а белый конверт в руках Ляйсан слепит Антона хуже всех бриллиантов. Он медленно делает вдох и так же медленно выдыхает, сглатывает ужас, чувствуя, как потеет от нервов. Его тело поняло свой приговор гораздо раньше, чем это дошло до сознания. Счастливых вам Голодных Игр! И пусть удача всегда будет на вашей стороне! — В с чем в этом году счастливчики, чьи имена я вытяну, будут отправлены на Голодные Игры, несмотря на наличие добровольцев. Антон заторможено оглядывается, больше не слыша аплодисментов, на автомате вытирает потные ладони о спортивки — браслеты мягко звенят друг о друга. Он находит взглядом маму: та держит на руках сестру и молча плачет, и Антон сжимает челюсти, хочет хотя бы беззвучно сказать, что все будет хорошо, но не может даже рот открыть — так ему страшно. Он поправляет ворот рубашки, пробегается пальцами по волосам и пытливо смотрит, как Ляйсан опускает руку в шар, забитый белыми бумажками. Верхние мятыми журавликами падают под каблуки ее сверкающих туфель. Прежде чем Ляйсан разворачивает сложенный листок, Антон знает, что на нем написано его имя. Удача действительно всегда на его стороне. * Кровавые пальцы, судорожный вдох, кухонный нож в руке — доброе утро. Эд смотрит в потолок, на покачивающуюся люстру, и тянет руку за голову, выдыхает. На языке сухо, но не кисло, не тошнит: вместо постоянного желания выплюнуть внутренности в желудке просыпается чувство голода. Надо будет сказать Марине спасибо за ее капитолийскую первую помощь — Капитолий заботится о… Эд осушает стакан обычной воды, оставленный вечером на тумбочке, и приводит себя в порядок: полощет горло, четыре раза выговаривает скороговорку про шахов, шахты и шахматы, чистит зубы, вспоминает про грилзы, лежащие в спортивной сумке. Не видит смысла наряжаться сегодня — до приезда в столицу еще минимум сутки, — поэтому идет в вагон с едой в чем есть: растянутые треники, огромная футболка и белые тапочки. Там его, естественно, встречают трибуты. Эд машет им рукой и, набрав полную тарелку каких-то кексиков и канапе, плюхается на удобный стул, потягивается, широко зевая. Арсений сидит перед ним и упорно на него не смотрит, его взгляд направлен Эду за плечо, на экран: там повторяют вчерашнюю Жатву в разных дистриктах. Девчонка смотрит туда же, и Эд поворачивается тоже. Шея неприятно хрустит. На экране мелькает подтянутое лицо Ляйсан, на секунду показывают приклеенную улыбку Егора, ментора первого дистрикта, и Эд напрягается: что-то не так. На сцену поднимается долговязый парень, на его шее висят наушники — большие, для таких же больших ушей. Он шаркает по дороге до сцены, сутулится, смотрит себе под ноги и перебирает кольца на пальцах. Среди детей разливается гробовая тишина. Никто не кричит заветное: «Я доброволец!». Эд перестает жевать. — Это че… — голос хрипит, никакие скороговорки ему уже не помогут — похуй. — Че за хуйня? Он оборачивается к Арсению, который теперь смотрит на него в упор — взгляд ледяной, как будто Арсений высокопоставленный чинуша из Капитолия, а Эд только что выполз из шахты в двенадцатом и теперь вылизывает ему пятки. С таким взглядом можно работать: народ устал болеть за очаровашек. — Это ты должен быть нашей нянькой, а не наоборот, — четко выговаривает Арсений. Эд хохочет в голос и чуть не задыхается — еда попадает не в то горло. Запивает все прохладной водичкой, откашливается, продолжает посмеиваться. Все это время Арсений даже не шевелится. Надо же, какие мы серьезные. — Расслабь булки, никто не собирается убивать тебя прямо сейчас. Пожри. Поспи. Спроси у Марины совет, как разговаривать с капитолийцами, чтобы им понравиться. Инструктаж закончен. Теперь: че это за хуйня? — Эд кивает на экран. — Они запретили добровольцев, — говорит вместо Арсения лупоглазая девочка — вторая трибутка. Эд присвистывает и снова смотрит записанный эфир: парнишу колошматит, он шмыгает носом, но держится, не плачет, не просится к мамаше — Эд такое уважает. Егор похлопывает парня по плечу, и смотрится это комично: обычно идеальные профи органично выглядят со своим идеальным ментором, а Антон (Эд прочитал бегущую строку) рядом с ним — случайно зашедший на капитолийскую вечеринку выходец пятого дистрикта. Никакой блестящей роскоши, за исключением кучи браслетов на запястьях, которые в сравнении с цепочками Егора выглядят дешевой бижутерией. Девчонка из первого дистрикта выходит на сцену с гордо поднятой головой: волосы собраны в высокий хвост, воздушное розовое платьице усеяно мелкими камнями, туфли на каблучках чеканят четкий ритм. Профи. Улыбается камерам широко, умело, всем своим видом показывая, на чьей на самом деле стороне удача сегодня. Антон смотрит на нее и вдруг расправляет плечи, ступор спадает с него как-то разом, будто кто-то дернул рубильник. Он тоже открыто улыбается камерам, а потом сует руки в карманы и буднично пожимает плечами. Эд хмыкает: у пацана быстро включился инстинкт самосохранения. Егор слепит из него нового любимчика Капитолия. Эд смотрит на своих новобранцев: на контрасте с сияющим первым дистриктом, эти дети выглядят серыми и забитыми, даже несмотря на то, что Арсений изо всех сил старается хорохориться. Эд вздыхает. — Чего умеете? — буднично интересуется он. Арсений снова не обращает на него никакого внимания, а вот девочка — надо все-таки узнать у Марины ее имя, — смотрит на Эда во все глаза. Они у нее огромные, светлые и пустые, как у выброшенной на берег рыбешки. Лицо словно осунулось еще сильнее за прошедшую ночь, кожа бумажная, пухлые губы дрожат. Капитолийцы сделают из нее либо местный секс-символ, либо забитую недотрогу, и Эд склоняется ко второму варианту. — Ну? — он смотрит на нее в упор. — Давай, киса, я не кусаюсь, чего умеешь? Девочка морщится — ого, неожиданно, — и наконец говорит: — Фотографировать. Вообще-то, я… — она проглатывает свои «собиралась стать», понимая, что теперь это мало кому интересно. — Готовить, у меня хорошо получается готовить. Эд вздыхает: — Освежевать кролика смогешь? — Угу. — Уже неплохо. — Эд поворачивается к Арсению. — А ты, принцесса? Эд не дожидается ответа и пожимает плечами: дело Арсения, перед кем распинаться о своих талантах. Может, он поймает Эда потом, один на один, — трибуты имеют право на индивидуальные тренировки. Арсений встает из-за стола, складывает салфетку, до этого лежавшую на его коленках, и молча выходит из вагона. Эд подмигивает запуганной девчонке, и та отводит взгляд, в уголках глаз собираются слезы. Через полчаса Эд снова запирается у себя в комнате, чтобы поспать еще немного, прежде чем Марина придет обсудить завтрашнее расписание. * — Я умру, ты же понимаешь, — тихо говорит Антон отцу, пока у них не истекли жалкие пять минут, выделенные на прощание с семьей. Мама только что увела рыдающую сестру. — Я не хочу, — предотвращает он поток «у тебя получится». — Умирать. Но нас таких двадцать четыре, и… Антон стихает, неопределенно махнув правой рукой, и пожимает плечами. Он не смотрит на отца, упрямо уставившись в окно ратуши: ночной город мерцает, по улицам ходят жители, возбужденно обсуждая предстоящую бойню. Антону мерзко: он никогда не думал, что с ним это произойдет. Катастрофы, пожары, наводнения, обвалы, смерть близких родственников: в восемнадцать лет Антон знает, что все это существует, но случается с кем угодно, кроме его семьи. Случается вдруг с ним самим, и Антон пока не понимает, что это правда. Он смотрит на себя как будто со стороны: вот некто Антон Шастун обнимает отца, вот Антон Шастун просит его передать Илье, что он в порядке. Антон Шастун говорит, что Илья взял достаточно тессеров на этот год, и что он точно поделится с сестрой Антона, если ей вдруг что-то понадобится. Антон не плачет, когда отца уводят: ослепленный и оглушенный шоком, он не может заставить себя плакать, не бьется в истерике, не расхаживает по комнате, нервно перебирая браслеты и кольца. Тот самый момент, когда Ира — его первый потенциальный враг, — уверенно шагнула на сцену и начала красоваться перед камерами, подействовал на Антона, как транквилизатор. Его отпустило, психика сработала как надо: вместо того, чтобы думать об убийствах, Антон сконцентрировался на том, что теперь ему постоянно придется поддерживать телевизионный образ. А что делают звезды Панема, когда на них направлены камеры? Они улыбаются.