Сопротивляйся им

— Ты меня не помнишь. Эд дергается и только чудом не падает с дивана: голос, взявшийся из ниоткуда, заглушает бубнеж динамиков и еле слышное жужжание поезда. Эд не успел глубоко провалиться в сон, поэтому быстро соображает, где он, не кидается на стоящего у подлокотника дивана Арсения, не хрипит, не закашливается, но потирает шею — дело привычки. По взгляду Арсения понятно, что он заметил, как Эд шуганулся. По его лицу расползается холодный свет экрана, на котором мелькают самые яркие моменты прошлых Игр. В Капитолии такие выпуски называют дайджестами. Эд смотрит их каждый год, чтобы учиться на чужих ошибках: не забыть напомнить детям, что иногда куртка куда нужнее копья, которым никто не умеет пользоваться. Не забыть напомнить детям не лезть на рожон, даже если они чувствуют, что можно. Не забыть напомнить детям, что они больше не дети — и никогда не будут детьми. Собственную победу Эду незачем вспоминать, он знает наизусть каждый кадр тех Игр, вернуться на них — дело пяти секунд. Ему достаточно закрыть глаза, и кожу начинает печь под солнцем, кашель усиливается из-за недостатка чистого воздуха, подошвы сандалий плавит горячий песок: на много километров вокруг пустыня, дюны меняют свое положение каждый час, понятия «безопасность» не существует; прежняя жизнь — красивый миф или чья-то выдумка. Чужие теплые, скользкие от крови пальцы смыкаются на его шее. — Сладкая жизнь победителей? — усмехается Арсений. — Да жопа слиплась уже, — хрипит Эд. Иногда он забывает, что трибуты ему не враги. Эд на автомате рассматривает их как потенциальную угрозу: очередной остаточный симптом после Игр. Арсений, может, умрет уже через две недели, а Эд об этом и не думает — из него хреновый ментор. Все его мысли заняты тем, что его оставят в покое на целый период Игр: ни один капитолийский кошелек не сможет его себе позволить, потому что Эд будет занят своей работой. Смешно: Капитолий заставляет его любить собственную могилу, ценить эти свободные недели, в которые просто так умирают подростки. Недели, в которые приходится выслуживаться только перед спонсорами, но они редко просят многое — огромные деньги в глупых, глупых руках. Баснословные суммы за буханку хлеба для пацана, который неделю назад божился, что никому и никогда не проигрывает. Бутылку воды для девочки с широкой улыбкой, убеждавшей тебя, что реку найдет любой дурак из Шлака*. Баснословные суммы Эд вытаскивает из чужих карманов, просто сидя рядом с правильными людьми. Его трибуты обычно не живучие. Остаток Игр он проводит в блаженном неведении. Интерес к Эду спадает, интервью на время прекращаются, с экрана постоянно светит улыбкой Егор. Эд смотрит на него без звука и выключает, как только видит арену. Эд винит себя в том, что желает своим трибутам смерти в первый же день. Он не хороший человек. Арсений все-таки присаживается рядом, на Эда больше не смотрит, взгляд прикован к экрану. Там — на очередной арене, пять или семь лет назад, Эд не помнит, — девочка душит пацана лямкой своего рюкзака. Арсений медленно моргает. — Ты меня не помнишь, — снова говорит он, и это снова не вопрос, поэтому Эд не видит смысла отвечать. Эд не помнит ничего, кроме Игр. У Эда проблемы с головой, у него не все дома, он больной, он псих — ему не надо лишний раз об этом сообщать. Провалы в памяти — не самое страшное, что есть в его багаже. — А должен? Арсений дергает плечом, и это его первый неуверенный жест: на Жатве он выглядел так, будто сам ее и устроил. Эд внимательно смотрит на его профиль, и холодный отсвет экрана сменяется теплым — Эд знает, что это значит. Ему не нужно туда смотреть, чтобы увидеть, как они с Даной, смеясь, воруют у профи еду и воду, пока те — набитые идиоты, — спят сном младенца. Эд до сих пор не понимает, как можно позволить себе так крепко спать, когда всё вокруг настроено против тебя. Арена — не просто место, куда бросают подростков, чтобы они друг друга убивали. Арена — очередной капитолийский мутант, ненавидящий все живое. Арене без разницы, из какого ты дистрикта и кто тебя спонсирует: если ее хозяева захотят тебя уничтожить, она выполнит приказ молчаливо, ни о чем не спрашивая. — Ты вернулся после Игр год назад, — тихо начинает Арсений. — И я как-то пришел к тебе домой. Спросил, что нужно уметь, чтобы выжить. — Да? И что я ответил? — Врать. Эд хмыкает, и вместе с этим на лице Арсения появляются отблики огня с экрана: Эд четырехлетней давности только что поджег чужую палатку. Три дня назад ублюдки убили Дану. Эд выкурит их из укрытия и свернет шею обоим голыми руками. Девчонка рухнет на мягкий песок прямо под его ногами. Спички с бензином он стащил у них же. — Научился? — Не нужно было. — Арсений позволяет себе ухмылку: ничего себе, ночь откровений. — Но научился стрелять. — На Играх нет огнестрельного. — Из лука. — М-м. Этого добра навалом. Еще? — Метать ножи. — И? — Вязать узлы. — Петлю? — после небольшой паузы спрашивает Эд. Арсений ограничивается кивком. Шуткой это не выглядит. — Ты типа знал, что вытянут тебя? — Да, я взял слишком много тессеров, это было вероятно. — Зачем? — Тупой вопрос. Арсений наконец отводит взгляд от экрана, но Эд устал, он хочет спать и не настроен продолжать разговор. На таблетках его организм всегда требует сна: должно быть, решает, что такая возможность выпадает в последний раз. Эд поднимается, разминает шею, краем глаза цепляя финал собственных Игр, и напоследок говорит: — Не хочешь рассказывать реальную историю, придумай другую, но так, чтобы в нее поверили. Он почти выходит из вагона. Автоматическая дверь уже отъезжает в сторону, когда Арсений снова подаёт голос. — Эд? — М-м? Эд стоит вполоборота, засунув ладони в карманы, по его рукам стекают татуировки. Какие-то из них Эд набил всего пару недель назад, поверх старых, чтобы не вспоминать. Некоторые пробелы в памяти не хочется восполнять. Арсений приподнимает подбородок. — Я хочу победить, — твердо говорит он. Эд смотрит на него несколько долгих секунд, прежде чем молча уйти. Победить хотят все, но ни у кого, сука, не получается. * — Вам так повезло! — восторгается Ляйсан, когда они сходят с поезда. Их поездка длилась меньше часа — от первого дистрикта до Капитолия ехать всего ничего. Антона с Ирой сажают в машину и везут к тренировочному центру: тот теряется среди высоких зданий, макушки которых уходят в самое небо. А Антон думал, что в первом дистрикте живут богато — как бы не так. Несмотря на поздний час, на перроне их встречала целая толпа капитолийцев: разукрашенные диковинные птички из учебников окружающего мира. Антон теперь понимает, почему Ляйсан называет их пташками. На вокзале повсюду стояли экраны, и, пока их вели сквозь толпу щебечущих капитолийцев, Антон ошарашенно смотрел на себя же: вот он испуганный выходит на сцену — диоды наушников плавно переливаются разными цветами, — а вот проходит пара минут, и Антон сверкает улыбкой, жмет руку Ире, хлопает Егора по плечу. Хорошая работа, бросит Егор спустя десять минут, пока их будут везти на вокзал. Ира фыркнет, Ульяна — их менторка, — посмотрит на нее понимающе. — Вам ужасно повезло! — повторяет Ляйсан, когда они проходят на свой этаж. Этаж. У них будет — у них есть! — целый этаж. Антон порывается снять с себя боты в прихожей, но Ира закатывает глаза и горделиво цокает своими каблуками прямо к засервированному столу. Ляйсан дважды хлопает в ладоши, и безгласые* вносят ужин. Пока перед Антоном чудом появляются тарелки с едой, Ляйсан продолжает рассказ. — Последние трибуты прибудут завтра с утра, двенадцатый дистрикт расположен дальше всех. У них не будет шанса расположиться здесь, прежде чем их отправят готовиться к параду трибутов, а вы выспитесь! Я очень рада за вас, драгоценные. Вы уже видели остальных трибутов? У Антона в ушах белый шум. Тоненькие зубчики вилки в руке Ляйсан вспарывают мягкое мясо: сок разливается по белоснежной тарелке. — Ляся, — мягко говорит подошедший Егор; стул ему отодвигает одна из безгласых, и он ей кивает. Та в ответ дергвет уголками губ. — Дай детям отдохнуть. Приятного аппетита. — Спасибо, — как дурак говорит один Антон, и Егор приподнимает брови. Ира беззвучно смеется, переглядываясь с Ульяной, — прядка волос колышется, задетая ее выдохом. Кроме мяса в тарелке Иры все зеленое и полезное, но Антон не пытается ей уподобляться: последний раз он ел полдня назад и не обойдется корешками и салатными листьями. Румяный картофель с розмарином в соусе ощущается на языке райским наслаждением, и Антон еле сдерживает облегченный выдох. Он только теперь осознает, как сильно проголодался. — Подъем в половину одиннадцатого. — Тишина, очевидно, тяготит Ляйсан, поэтому она всегда спешит ее нарушить. — До двух часов с вами будут работать стилисты, затем — парад, а дальше праздничный ужин в вашу честь. — Не перечьте стилистам, — советует Егор. — Они годами вынашивают идеи для ваших костюмов, так что в любом случае не прислушаются. Антон вспоминает трибутов прошлых лет, но в голове всплывают только девушка и парень, залитые золотой краской с головы до ног; оба в нижнем белье, но с гордо поднятыми головами. Это было лет пять назад, и тот юноша выиграл, а потом вдруг потерялся: Антон вспомнил о нем впервые за все эти годы и готов поклясться, что его не было на Жатве. Очень странно: Капитолий в свое время обожал его. Не так сильно, как обожает Егора или Эда, конечно, — такого за Игры никто до них не добивался. Ставшие победителями друг за другом, оба сияют с экранов чаще, чем Президент и хорошие новости. Плохие по единому каналу не транслируют. Антон доедает свою порцию и набирается смелости попросить безгласого проводить его до комнаты. Безгласый заодно демонстрирует возможности панорамных окон и умных дверных замков, настраивает температуру и заранее открывает дверь в ванную комнату. По щелчку его пальцев отъезжает дверь шкафа, забитого одеждой на любой вкус. На кровати аккуратно сложена шелковая пижама. Безгласый достает из первого ящика прикроватной тумбы желтую банку таблеток, потрясывает ей, и, бросив Антону, складывает под щеку руки, прикрывая глаза. — Снотворное, — кивает Антон. — Спасибо. Парень машет ему рукой и бесшумно уходит. Антон принимает душ и долго смотрит в зеркало: трогает щеки, первую пробивающуюся щетину, небольшие мешки под глазами. Поправляет отросшую челку и трет худые запястья в попытке вспомнить, что это — его. Это — ему: работать на выживание, спасать свою шкуру. Этими руками ему вскоре придется кого-то убить. Не раз и не два. Антон глотает таблетку и вырубается раньше, чем успевает перечислить все арены за последние несколько лет. *

Не всё то золото

Ноги в вымокших насквозь ботинках разъезжаются на льду: Егора окружает снег, колючий ветер забирается под воротник куртки. На руки страшно смотреть: он не уверен, что не потерял пальцы от обморожения. Егор из последних сил стискивает рукоятку ножа, старательно, как маленький мальчик, которому пообещали новенькую машинку за отличное окончание младшей школы. Он не видит ничего на далекие километры вокруг. Мельтешащие в воздухе снежинки сливаются с ватным небом, Егор в этой круговерти единственный движется прямо, словно стоя в эпицентре торнадо пытается выбраться наружу. Егору кажется, что он заиндевел даже изнутри: если его толкнуть, он тяжело упадет и разлетится на кусочки, разобьется, как бабушкина кружка, в детстве неосторожно задетая его локтем. Он боится моргать. Веки тяжелые-тяжелые, темнота под ними теплая, призывная, такая близкая, что ее даже можно коснуться. Егор шагает. Егор делает болезненный вдох и кашляет: холод прокрадывается глубже в легкие. Егор знает, что останавливаться нельзя, но ему так холодно. Так, сука, холодно. Он выскальзывает из дремы легко: просто открывает глаза и ожидаемо обнаруживает себя на мягком покрывале — вырубился, пока дожидался стилистов. Его не накрывает паникой. Кошмар тихо растворяется в действительности, в которой на экране показывают прибытие трибутов на вокзал: десятый, одиннадцатый… Егор поднимается, чтобы повысить температуру в комнате на пару градусов: его сны замедленного действия, они всегда сказываются немного позже. Экран мерцает числом двенадцать, когда Егор натягивает свитер. Эд выглядит не так хреново, как себя чувствует, — Егор это знает. Он смотрит прямой эфир с вокзала: люди, толпящиеся на перроне, восторженно воют, когда Эд сходит по короткой лесенке и машет толпе рукой. Его лицо выхватывают крупным планом: Эд скалится, подписывает чьи-то бумажки, хлопает парня в дредах по плечу. Цвет его кожи слишком здоровый, белки слишком белые. Эд снова на капитолийских таблетках. Егор крутит в руке пульт. Антона с Ирой забрали, и Ляйсан оставила его в покое; Егор ждет, когда за ним придут собственные стилисты, но еще сильнее ждет, когда придет Эд. Не факт, что у него получится: если по центру сейчас снуют капитолийские репортеры, то Эд ни за что не выйдет из комнаты. Егор вздыхает, камеры переводят на Арсения. Тот учтиво кивает публике, сохраняя серьезное выражение лица, и капитолийцы плывут, умиляясь. Арсений строго смотрит в камеру и приподнимает подбородок — Егор неосознанно делает то же самое. В Оксане нет ничего примечательного, взгляд Егора ни за что не цепляется, он еле запоминает ее имя. Ее большие глаза припухли от слез или от морфлинга. Егор щурит взгляд, и трансляция тут же прерывается голосом Урганта. Егор выключает экран. Эд не приходит, и, выглянув в коридор, Егор понимает, почему: капитолийские ставленники дистриктов проводят экскурсии по своим этажам, и Егор машет камере, проходя мимо Ляси. Паша стучится к нему через полчаса, и в руках у его помощников слишком много черного. Егор садится на высокий стул, подставляя лицо под кисточки без всяких возражений, и спрашивает: — А где все золото? Сколько бы стилисты ни пытались быть оригинальными, дистрикты мало меняются, и ассоциации с ними стереотипами закрепляются в чужих головах. Говоря о первом дистрикте, люди мгновенно думают про драгоценные камни и металлы, ведя речь о пятом — представляют себе двинутых на электронике фриков. От этого сложно уйти, поэтому Егор и не понимает, что в руках Паши делает простая черная водолазка. Он не помнит, носил ли вообще когда-то такое. — Будет тебе золото, — хмыкает Паша. — Не дергайся, все сделаем, Егорка. * Антон снова стоит и смотрит на свое отражение: он поднимает руку, и человек в зеркале поднимает руку за ним. Антон перекатывается с пяток на носки — и отражение за ним повторяет. Он не сошел с ума и помнит, как работают зеркала, но теперь не совсем понимает, как работает его голова. Антону сложно осознать, что это с ним сейчас возились косметологи и бог знает кто еще: ему кажется, что его лицо и тело никогда не были такими чистыми. Его будто искупали в ванне с антисептиком: на теле Антона не осталось ни единой маленькой царапинки, ни одного неуклюжего синяка. Ему выщипали волоски под бровями и закрасили и без того почти не видный шрам на правой, его избавили от всех черных точек и от неровностей, о существовании которых Антон даже не подозревал. Теперь он стоит и рассматривает нового себя в зеркало, и связь между головой и телом налаживается все хуже, он не может испытать ни капельки волнения или смущения перед приходом стилиста. Словно это его и не касается. Антон никогда не был самоуверенным мальчиком, ему было некомфортно даже поднимать руку, чтобы ответить на вопрос школьной учительницы. Он сидел за самой последней партой у окна и дружил только с Илюхой. Подойти к девчонке для него было все равно что выйти с водным пистолетиком против вооруженного миротворца; раньше Антон не задумывался, как абсурдно звучит это словосочетание — вооруженный миротворец. Жизнь до Жатвы уже кажется ему картонной: его детская книжка с трехмерными разворотами захлопнулась меньше суток назад. Комната, в которую его привели, больше похожа на больничный кабинет: здесь все белое, и от яркого освещения побаливают глаза. Антон устал на себя смотреть; он садится на высокую кушетку и трет глаза, нажимает на веки до расплывающихся цветных кругов. Дверь отъезжает бесшумно, но чужие каблуки стучат достаточно громко, чтобы Антон не испугался резкого голоса. — Ну, блядь, и задал ты нам задачку, мальчик-с-пальчик, — с порога восклицает стилист, и Антона не хватает даже на удивленное выражение лица. — Пришлось все переделывать! Кто вообще тебя таким высоким породил-то, чудище? Представшее перед Антоном нечто в зеленой шубе и солнцезащитных очках сверкает не хуже всего первого дистрикта, и только голос выдает в этом создании мужчину. Тот протягивает тонкую ладонь для рукопожатия, и Антон пялится на золотистые ногти, забывая о такте. — Лёха, — представляется стилист. — Девочки, вносите шедевр. Слушай, а ты всегда такой молчаливый? «Девочками» оказываются еще два парня, но выглядят они вполне себе стандартно, и их работа заканчивается на том, что они цепляют одежду на пустую вешалку и исчезают. Антон пялится то на матовые кофры, то на Лешу, и тот приподнимает очки, лопая пузырь ядрено-розовой жвачки, — кислотная рекламная картинка, а не человек. — Милый, ты че, немой? — Э-э. Нет. — Ну слава богу, а то я уж подумал… Одеваться будем, не? — Антон моргает, как безмозглая рыбка из детского мультика, и Леша закатывает глаза. — У тебя всё равно нет выбора. Полчаса и три Лешиных сигареты спустя на Антоне черная водолазка, мягкие штаны и тяжелая шуба. Жарко. Финальным жестом Леша проходится кисточкой по его скулам, а после Антон втискивается в огромные кроссовки — они даже выглядят в сто раз дороже чем те, что были у него. Антон переступает с ноги на ногу и понятия не имеет, как разрядить обстановку, хотя, кажется, ему единственному здесь некомфортно. — Крутые, — все-таки находится Антон. — А то, — самодовольно хмыкает Леша. — Видел твои на Жатве, так что подумал, что эти тебе тоже понравятся. — Спасибо. Лешино выражение лица, должно быть, говорит о том, что его здесь нечасто благодарят. Антон только теперь задается вопросом, как обычно ведут себя трибуты две недели перед Играми: чувствуют ли они вседозволенность? Пытаются ли они взять от жизни все, что еще могут зацепить? Обращаются ли они с людьми по-скотски, только потому что теперь им ничего не страшно, ведь самое страшное уже произошло? Антон поправляет ворот черной водолазки и задевает тяжелые цепи. Пробегается пальцами по мягкому меху на рукавах своей шубы: на черных ворсинках переливается золотистая пудра. — А, точно, — спохватывается Леша. — Короче, мы с девочками придумали охуительную фишку, так что твоя шубка немного поменяется в какой-то момент, пока будешь ехать. Смотри не обосрись. Антон записывает это на пленку, но никак не реагирует: он ознакомлен с информацией, он ее воспринял, но она ничего не изменила, не коснулась его. Шуба перестанет быть шубой — хорошо. С таким же успехом Леша мог сказать, что посередине парада он попытается его застрелить, хотя в этом случае Антон, возможно, был бы чуть более благодарен. У него на скулах еле-заметно поблескивает золотистый хайлайтер, и из косметики это — все. Антон смотрит на разукрашенного Лешу и не может угадать, чем же вызвал такое молчаливое понимание. — Всё, топ-топ, телевидение не ждет, — командует стилист. — Ты это, научись говорить, а то тебя не полюбят. Он бездумно кивает и, привычно смотря себе под ноги, идет за Лешей. * Антон нервно поправляет воротник водолазки каждые пятнадцать секунд — Ира закатывает глаза каждые пятнадцать секунд соответственно. На них обоих тяжелые шубы: стилисты в этом году решили скооперироваться, и Егор с Ульяной одеты похоже. Ульяна уже флиртует с новым ментором седьмого дистрикта, пока Егор пытается придумать что-то, хотя бы отдаленно напоминающее напутственную речь. — Не щелкайте клювами, пока будете ехать. Надо выглядеть уверенно. Антон, словно очнувшись ото сна, с запоздалым удивлением смотрит на Егора, оглядывает его с головы до ног, невпопад спрашивает: — Твоя шуба тоже тяжелая? Егор притормаживает. Поведение Антона все чаще вводит его в ступор. — Паша, мой стилист, сказал, что это нормально. Они что-то там придумали… — Угу. — Антон кивает и снова смотрит себе под ноги, выключается, выпадая из разговора. Егор вздыхает, смотрит на Иру, изящно выгнувшую бровь, и решает бросить это дело: все трибуты прекрасно осведомлены, как помпезно проходит парад, и им ничего не нужно делать — только хорошо выглядеть на камерах, и даже это не их прямая задача. Егор пытается найти взглядом Ульяну, но вместо этого обращает внимание на распахивающиеся двери. В помещении появляется Эд со своими трибутами. Он хмурый, одетый в свои привычные чёрные шмотки: какие-то спортивки с широкими карманами на серебристых заклепках, безрукавка, кеды, на зубах наверняка сияют гриллзы. Он тихо что-то говорит Арсению с Оксаной, опустив голову вниз, пока любопытные трибуты и менторы вокруг немного оживают: приход последнего дистрикта означает, что скоро начнется представление. Эд останавливается у двенадцатой колесницы и наконец поднимает голову, сразу безошибочно находя взглядом Егора. Они еле заметно кивают друг другу, и на этом их взаимодействие на сегодня закончено. По капитолийскому сценарию Егор недолюбливает Эда; по нему же Эд терпеть не может Егора. Без сценария из них выходят сомнительные импровизаторы, и Егор даже близко не смог бы передать словами, что именно они пытаются изображать. А главное — ради кого. Проходит минут десять, прежде чем все начинается. Ульяна что-то шепчет на ухо Ире, и та улыбается ей в ответ: вот уж кто точно нашел общий язык. Егор снова хлопает Антона по плечу, но тот на это не реагирует, словно не чувствует. Может, и впрямь не чувствует из-за слоя шубы. — Держите осанку! — командует подошедшая Ляйсан. — Улыбайтесь! Это относится и к менторам тоже: они выходят к публике первыми, но не проделывают бессмысленный путь до площади, чтобы послушать заготовленную речь Президента, а топчутся у самых дверей, якобы провожая своих трибутов; Егор даже мысленно не говорит «в последний путь». Их бегло представляют, разноцветная толпа бросает им в ноги цветы, клочки бумаги, мягкие игрушки и коробочки с подарками. Все это запрещено поднимать и забирать с собой. Восторженные капитолийцы снабжают сувенирами других капитолийцев выше чином. Завтра симпатичное колье, предназначенное Ульяне, будет носить племянница какого-нибудь государственного ставленника. Егор почти наступает на брошенную кем-то розу, но вовремя останавливается. Представляя себе, как Ляйсан его отчитает, Егор поднимает красный цветок с земли, подносит к лицу, делая вид, что вдыхает аромат. По толпе проносится стон умиления, на секунду экраны показывают, как закатывает глаза стоящий в конце шеренги Эд. Публика ведется на это идеально: фанклубы Егора и Эда друг друга ненавидят. Ляся рассказывала, что в Капитолии люди устраивают постоянные состязания, чтобы доказать, кто лучше. Их с Эдом рисуют, про них пишут, для них делают одежду, бижутерию, подписывают открытки, отправляют длинные письма, но ничего из этого до них не доходит; Капитолий боится, что Эд с Егором однажды поймут, насколько сильно их любят — и как часто их обоих слушают. Капитолий боится, что к ним начнут прислушиваться. Егор расправляет плечи и встает на свое место, с поддельным интересом глядит на распахнутые двери тренировочного центра, из которого вот-вот должны показаться его трибуты. Торжественная музыка заставляет народ притихнуть на несколько мгновений, чужое ожидание чувствуется так остро, что даже у Егора невольно перехватывает дыхание. Когда камеры фокусируются на Антоне с Ирой, Егор медленно выдыхает: пускай они оба и не кажутся радушно настроенными к публике, от них этого никто и не требовал. Парад трибутов — грустное торжество, а не радостный праздник, изображать веселье совсем не обязательно. Антон высоченный, Ира рядом с ним выглядит крошечной даже на каблуках, и народ заходится воем, когда она горделиво поднимает подбородок. Стянутые в хвост волосы открывают красивое лицо, и Ира набивает свою спонсорскую копилку, не прикладывая никаких видимых усилий. Антон смотрит вверх, на собственное изображение на экранах, и, как только оно сменяется Ириным, поворачивается к ней, трогает ее за плечо. Камеры ловят ее вопросительный, немного возмущенный взгляд, и Антон тянет руку вверх — тяжелые кольца поблескивают на его длинных пальцах. Он показывает Ире, как прекрасно она выглядит на экране, и та, приняв правила игры, вдруг смущенно опускает взгляд. Собравшийся на аллее народ сходит с ума от таких дешевых приемов, и Егор удивлен, что Антон это понимает: пятнадцать минут назад он выглядел так потерянно, как будто его накачали транквилизаторами, и не особо шел на контакт. На помощь приходят стилисты, когда толпа, рассматривая других трибутов, немного забывает об Ире с Антоном. Они почти подъезжают к площади перед дворцом президента, когда их шубы блестками осыпаются под колеса второй колесницы: вместо легкого меха на Ире с Антоном сияют золотом длинные накидки. Камеры приближают изображение, и народ дружно пораженно вздыхает, рассматривая мелкие звенья цепей. На Антоне с Ирой блестят бесполезные, но красивые кольчуги, почти достающие им до пяток, и они оба выглядят так, словно были в курсе, что это задумано — хмурятся, воинственно смотря прямо перед собой. Егор так засматривается, что даже не сразу понимает, что они с Ульяной теперь одеты идентично. Ему не слышно комментариев Урганта, ведущего прямой эфир с места событий, но он уверен, что они с Хрусталевым до самой речи президента будут обсуждать только эту выходку стилистов. Хорошо, это хорошо. У трибутов первого дистрикта появляются шансы выжить, а в эти Игры такой расклад входит в его планы. В планы Эда тоже, просто он пока об этом не знает.