.evildoer.

«О времена, о нравы!» — вскрикнул бы закоренелый писатель, уродливо поджимая свой хвостик и трусливо прячась в норку, лишь бы не видеть все то, что происходит сейчас. «О боже, ну и кошмар!» — закричали бы что было мочи главные идеологи, за головы бы схватились и начали бы крошить свои зубы, точить сердце — все, чтобы забыться. Страшно быть человеком, еще страшнее жить. Такие непрочные души, но вечные законы для нас — святость, отягощенность. «Ничто не вечно», — заметил бы сейчас Чимин, но слова его оказались никому не нужны. Немота его — главное из свойств окружающей местности, схватиться бы за эту молчаливость и умереть в ней, захлебнувшись ядом. Мальчишка знал, что-то, что будет сейчас, навсегда его уничтожит, но страха в нем — кот наплакал. Нечего бояться, когда нечего терять. Пак потерял все, что могло бы хоть как-то его спасти. Мотор. Сотни глаз уставились на белоснежное чудо. В них озарился мир — стоит заметить, такой же уродливый, как и все, что оказалось спрятанным под костями этого дикого ребенка. Вздох. Двое мужчин с крайне красивой, почти нереальной внешностью вышли вперед, приветствуя свою публику, а та, словно перейдя порог эпилептического припадка, вдруг начала биться в истерике, хлопать, выкрикивать что-то несвязное. И все они, смешавшись в сотню голосов, приветствовали своих кумиров под черно-красным куполом монитора. — Добрый вечер, — улыбнулся высокий ведущий, элегантно приподнимая руку, словно он был выходцем из какой-то королевской семьи, — меня зовут Ким Сокджин. — А меня зовут Мин Юнги, — добавил тот, что пониже, и слегка наклонил голову вбок, — мы очень рады, что сегодня вы все пришли обсудить самую горячую тему этой недели! — Наша передача получила уникальную возможность! — снова вступил в диалог другой. — Сегодня мы лично сможем поговорить с тем, чья личность оказалась во всех новостных заголовках! Вы рады? Толпа взревела, начиная то ли смеяться, то ли агрессивно рычать — мальчик так и не понял, что именно от него хотели. Он продолжал стоять там, в закулисье, откуда еще не видны были ни удушающие блики камер, ни ослепляющий лоск публики, ни два идиота, прославившихся на чужом горе. Сжимая длинные белые волосы и пытаясь хоть как-то дышать — так Чимин уничтожал сам себя, не зная, зачем же его привели сюда, зачем его имя теперь знает каждый безразличный, вдруг возомнивший себя тем, кто может судить чужие преступления. Ах, сейчас бы тело свое разорвать на кусочки, обклеить каждый милыми наклейками и блестками посыпать — такое блюдо этим людям явно будет по душе. Но мальчик мог лишь ждать, стоя под надежной охраной двух полицейских, чувствуя, как руки его болезненно ноют от наручников. Тихий звоночек над головой вдруг жалобно запищал, словно умоляя снежного принца выйти, через каждое «прошу» нашептывая «прости». Чимин не злился. Он знал, что обязан сделать это, ведь ни одна живая душа не успокоится, пока не выпьет океан чужой боли, пока не наобсуждается до советского дефицита слов. Полицейские подтолкнули преступника, но мальчик не мог сдвинуться с места. Там, за этими черными шторами, его ждет лишь угнетение и грязь, а здесь он сам для себя солнце. Но и его закрыли тучи. Сокджин, не знающий терпения, сам подбежал к главной сенсации этой недели, подбежал и грубо схватил за руку, выводя истощенного ребенка на всеобщее обозрение — кости свои показывать. Глаза поднять страшно, еще страшнее дышать. Чимина подвели к своего рода кафедре, поставили, словно перед судьей, но там, вдалеке находился лишь океан из чужих глаз. Две камеры змеями подползли к нему, а их операторы с полными волосатыми руками не постеснялись даже залезть мальчику в самую душу, направляя объективы чуть ли не под кожу ему, чтобы заснять это трусливое действие: подросток опустил глаза и после сомкнул их, не зная, как посмотреть вокруг. Легче было просто оставаться в темноте. Так ведь делали? Почему же тогда преступник здесь только он? — Ну что, — отвратительно улыбнулся Мин, усаживаясь на удобное кресло, — Пак Чимин, как себя чувствуете? Во рту — ни слова, в теле — дрожь. Золотой нитью сквозь органы прошелся страх. Принц вдруг тяжело задышал, слегка разомкнув полные губки и начиная судорожно цепляться отросшими ногтями за края кафедры, кем-то прибитой к этому полу. Все вокруг — фальшь, но мальчишка так сильно боялся чужих взглядов, что сердце забилось сильнее, забилось, желая разбить свою сущность о стенки ребер. Ведущие не могли растягивать время передачи, посему, переглянувшись, глупо улыбнулись и оба подбежали к своему милому гостю, наигранно-нежно касаясь дрожащих рук. — Ну что же вы, — продолжал Юнги, — не волнуйтесь так. Ведь вы здесь лишь для того, чтобы объяснить свои действия, мы не осуждаем вас. — Думаю, нам стоит начать с простого, — заметил Джин, ища одобрения у публики и после добавляя: — Сколько тебе лет, малыш? — Мне шестнадцать, — почти прошептал Чимин, открывая глаза и пытаясь не встречаться взглядом с сидящими впереди. — Ты убил свою мать с особой жестокостью и поджег свой дом, после чего ваша деревня была почти полностью объята огнем, все верно? — продолжая улыбаться, сказал Мин. — все правильно говорю? — Я… Все верно… Публика взбесилась, начиная рычать и скалиться, когда на огромных экранах сзади мальчишки появились фотографии того, что он натворил. Черное сожженное пятно, словно по чьей-то глупой шутке сложенное в огромное чернильное сердце. А вокруг — белоснежное чудо, зимняя прелюдия. Снег, словно боясь чего-то, ни на секунду не приблизился к выгоревшей деревне. Маленькие дома, почти утонувшие в болотистой земле, детская площадка, школа и огромные посевные площади — все это было сожжено, огонь не останавливался ни перед чем. Надо же, вот ведь шутка, именно в этот день погода выдалась удивительно теплой для зимы, все превратилось в воду, потекло по полянам, а после и вовсе исчезло, оставляя после себя идеальную для пламени жертву. И он начал вгрызаться в нее, начал уничтожать все то, что никогда не хотел уничтожать Чимин. Публика начала выплевывать самые обидные из слов, начала харкать в душу мальчику, замечая в нем лишь убийцу и не видя этот океан печали, спрятанный под глазами, под кожей — так глупо. Подросток снова закрыл глаза, надеясь, что этот бесконечный шум закончится, но он все ширился и ширился, разрастался, как сорняк. Осуждение цветами красными нарастало на легких. Плесень — вот его удел. Подумав об этом, мальчишка вдруг улыбнулся, тут же стыдливо опуская уголки своих губ и пряча личико в руках. Здесь, среди похоти и жажды наживы, он выглядел так чуждо: длинные белые волосы, пухлые красные губы и длинные ресницы, маленький и такой худой — хочется пожалеть. Но никто не жалел. Сами небеса свалились на его плечи, опуская их еще ниже, причиняя так много боли, как только может причинить судьба — бесконечность. Пак тяжело вздохнул, слегка оборачиваясь назад и пытаясь всмотреться в фотографии на экране. Это мир, который он смог увидеть лишь единожды, мир, сгоревший на его глазах. Мертворожденная мечта. — Ну чего вы набросились на него? — вдруг строго заметил Джин, становясь рядом с подростком и мягко поглаживая его по спине. — Мы здесь не чтобы его доводить, а чтобы просто поговорить. Разве нет? Эксперты, у вас есть какие-нибудь вопросы к мальчику до того, как мы начнем? Сидящие в первом ряду вдруг сразу же зашевелились, таблички перед ними наделили их какими-то мнимыми, неподтвержденными титулами от мало до велика. Тут тебе и школьный учитель, и психолог, и сам министр, и депутаты! Будут кем хочешь, только заплати. Полный мужчина, кто, очевидно, избрал для себя самое почетное звание, вдруг встряхнул головой, плечи расправил и, схватив микрофон, и начал свою тиранию: — Прежде всего хочу сказать, что я тоже жил в этой деревне. Вернее, туда я приезжал. Самое красивое место нашей страны было! Поэтому, скажем так-с, у меня здесь личные интересы. Поэтому хочу спросить напрямую: зачем же ты погубил столько жизней? — Я не хотел… — прошептал Чимин, сжимая кулачки. — Я не хотел этого… Я хотел только сбежать оттуда. — Так если ты хотел сбежать, зачем же мать свою убил? — едко заметил Юнги. — Мог убежать и сразу же пойти в участок. Зачем убил ее? Дай угадаю, тебе просто хотелось это сделать, да? Хотелось отомстить ей? Толпа вновь загорелось словами главного провокатора этой передачи, любимца всей публики — господина Мина, бывшего прокурора, подавшего в отставку по своему желанию и начавшему актерскую карьеру — весьма успешную, к слову. Хотя об этом и говорить не приходилось, все и так было налицо: сотни готовы были облизывать его ноги, доставлять себе удовольствие, глядя на миловидные черты мужчины. Актеры ведь все равно что шлюхи для зрителей — никакого уважения. Но этот актер смаковал подобное внимание, ему нравилось щеголять вокруг, светя своим золотом, нравилось быть для всех плохим, ведь возбуждает только плохое, а в хорошее мы не верим, так? Во всяком случае, улыбался только Юнги, а его напарник, Ким Сокджин, осуждающе смотрел на эту мерзость на таком милом личике. Словно гниль на зацелованном солнце. Но не его дело давать цену этому эгоизму, посему он лишь заглянул в глаза «преступника», тихо шепча ему на ушко: «Не бойся их, ты сильнее». Чимин посмотрел на него такими глазами, что мужчине бы в самую пору заплакать навзрыд. В чужих зрачках — огромное море, в чужих глазницах — черви. Хотелось спрятаться от этого страдания, но если сердце твое доброе, никуда от этого не убежать. Никуда не деться. Остается лишь терпеть. И Сокджин терпел, оголяя себя все больше и больше. Он подарил этому ребенку свою улыбку и отошел от него подальше, становясь перед своим коллегой и почти закрывая его широкими плечами. — Слушайте, но ведь мало кто знает его историю, верно? Это как обсуждать революцию, не зная ее причин и предпосылок. Поэтому позвольте сначала узнать, через что прошел наш гость прежде, чем совершил преступление. — Ну, уж кто-кто, а ты, Ким, сможешь разгадать для нас это, — ядовито заметил Юнги, отходя в сторону. — Смогу. Ах, как же здорово, когда люди слепы и не замечают этой драмы между двумя влюбленными. Здорово и сладко не замечать чужую боль. Чимин точно знал, что это за чувство, поэтому в какой-то момент задрожал еще сильнее. А сотни глаз продолжали пожирать его взглядом, продолжали его ненавидеть так, словно он никогда и не был человеком. Сокджин же вышел вперед, отдавая сигнал операторам и показывая на большом экране фотографию этой самой женщины, умершей от рук своего сына. Сейчас она была жертвой, для Чимина — монстром. Хотя, говоря честно, мальчик и сам уже не знал, как к ней относиться. Лик женщины с белоснежными волосами, бледной кожей и огромными кукольными глазками смотрел на всех, словно призрак, стороживший чужой сон. Она смотрела своими карими и убивала каждого, ведь там, за мишурой из искусственных ресниц и косметики пряталось совсем маленькое, почти и незаметное безумие. Джин на секунду обернулся назад, чтобы лично лицезреть этот блаженный лик, но смог лишь ужаснуться. Она как две капли воды была похожа на куколку барби, такую желанную каждой девочкой. Чимин знал, кто сейчас на экране, поэтому мог лишь дрожать всем телом, а операторы-крысы вдруг вновь к нему подлетели, снимая его страх и пытаясь позолотить чужое отчаяние. Им было наплевать на все ради красивого кадра, но стоило Джину это увидеть, как мужчина тут же встал пред Чимином, заслоняя его личико и давая вдоволь наплакаться. А ведь забавно: нет глаз — нет слез. — Женщина, которую вы сейчас видите на экране, и является потерпевшей. Скажите, вы не находите в ней ничего странного? Так выглядят женщины сорока лет в нашей стране? — У всех бывают свои причуды, нельзя осуждать других за то, как они выглядят, — снова вмешался в разговор Юнги, но его грубо перебили, не давая больше и слова вставить. — Да, господин Мин, нельзя, однако, — мужчина отошел и мягко погладил Чимина по голове, — разве не видно, что патология тут налицо? Скажи, малыш, ты сам красил волосы? — Она делала… Не разрешала… Не нравился черный цвет, на говорила, что куклы с черными волосами ее самые нелюби- — Вот, — резко начал старший, — понимаете, в чем проблема, дорогие зрители? Если нет, то я вам немного объясню: госпожа Пак была очень известным в нашей стране мастером, она создавала удивительные по красоте куклы и сама потратила очень много денег на то, чтобы выглядеть также. — Мама… — неожиданно прошептал мальчик, приближаясь к микрофону. — Мама вела дневники, она писала, что весь мир — иллюзия… И куклы это проводники в настоящий мир… Люди оттуда смотрят на нас через глаза кукол и смеются с нашего уродства. — На тебя они вероятно любуются, — улыбнулся Юнги, заставляя публику смеяться. И смех этот ударился о стенки сердца и разразился в организме штормом. Все вокруг наполнили смехом свои животы, сожрали чужую гадкую шутку и снова вознесли в своей голове мужчину, не имевшего какие-либо границы. Сокджин же лишь смерил его холодным взглядом, пытаясь хоть как-то успокоить толпу, начавшую отпускать между собой шутки. А операторы уже начали кричать о приближающейся рекламе, так безвольно ворвавшейся в эфир и прервавшей для сотен тысяч интереснейший сериал. Ведь каждый считает своим долгом за чашкой чая и миской каши обсудить, как же бедно и голодно у кого-то дома. И сотни тысяч замерли в ожидании начала эфира, а публика на самом шоу наконец успокоилась, начиная тяжело дышать. Сокджин снова глянул в сторону своего коллеги, встречаясь с ним взглядом и пытаясь всем своим видом показать, как сильно он осуждает подобные действия. Юнги же было наплевать. Юнги ничего не чувствовал. — Я… — вдруг прошептал Чимин, но операторы его тут же заткнули, указывая на рекламное время. Верно: правда становится истиной только после того, как пройдет через пять минут рекламы очистителей и шоколада. Мальчик тяжело вздохнул и попытался встать поудобнее, но его действия снова были высмеяны едкими замечаниями со стороны Мина, высмеяны и заплеваны чужими улыбками. Принц чувствовал себя так, словно в него вставляют колья, вбивают гвозди, но он уже точно знал: одной жертвой здесь не обойтись. Наконец, все игрушки публики получили снова право голоса, ведь реклама закончилась. Зрителям нужен новый хлеб, прошлый уже сгнил в желудке. Юнги уже хотел было начать говорить, однако эту возможность у него отнял Ким, буквально врываясь с новыми фразами и командами для тех, кто занимается «окном в новый мир». Мужчина, распевшись басом в своей голове, начал сыпать снег на сожженное сердце вновь: — Хорошо, я могу согласиться, что наличие у этой женщины маниакального желания быть куклой и создавать их, можно как-то списать на увлеченность своей работой. Но что вы тогда скажете, когда узнаете, что она использовала своего мужа для того, чтобы выманивать у него деньги? Она вышла замуж, но развелась через несколько месяцев, оформив на себя опекунство над сыном бывшего мужа, ведь именно опекун может контролировать его пенсию по инвалидности. И выбила алименты огромные, кому, как не вам, Мин Юнги, знать, что такую сумму человек с завода не должен платить? Толпа вдруг остановила свой рев, начиная сквозь всю свою немоту вслушиваться в слова ведущего. На экране то и дело мелькали фотографии обгорелых документов, где черным по белому разрослась рана. Еще бы пару слов и на каждый можно было бы поставить печать «мошенничество». И следующий кадр — могила, грязная, неухоженная. На ней ни разу со дня похорон никто не был. Черная осина — вот единственный друг покойника. Сокджин на секунду замолчал, но после вдруг повернул головой, чувствуя, как его слова начинают достигать чужих сердец. — Теперь мужчина мертв, — ведущий осмотрел всю публику, — он работал в три смены и брал кредиты, все спрашивал по телефону у своей жены, как там его мальчики поживают и хотел приехать. Но не успел. Говорят, отравился чем-то и умер. Муж в могиле, а вот сын младший, стоит перед вами, выкрашенный в белый цвет, немытый. Вы считаете, что он преступник здесь? И наступила тишина. Чимин смотрел на фотографию могилы своего отца, думая лишь о том, что не помнит, как он выглядел. А фотографии на надгробии не было. Похоронен, словно собака, без имени, только со знаком номерным, ведь труп его забирать никто не стал. И невольно мальчик вспомнил тот день, когда он узнал о смерти того, кому верил. Он думал, что его спасут. Он верил, что его папа приедет и обязательно вытащит его из плена, но ничего не происходило. Никто не приезжал. Только мать перестала вовсе выходить из дома, все носилась по лестницам призраком бледным, мерила пространство своими безумными карими. — Агх, — зарычал Юнги, — интересный вы, Сокджин-и, все на мертвую валите. Только кто ее убил, а? Она сама себя? Нет. Преступника прячете за собой, как вам не стыдно? — Я не прячу и не отрицаю вину, я лишь пытаюсь объяснить, что подобные случаи не могут происходить просто так. Пак Чимин был заперт в своем доме! — А вы зачем кричите? — улыбнулся мужчина, вставая с кресла. — Аргументы закончились, так вы криком пытаетесь взять? Тогда вот вам мои аргументы. Все деньги, которые она собирала, тратились на сына. Причем исключительно на младшего сына. Говорят в магазине, она покупала много дорогих продуктов. Вы в деревне часто можете встретить ананасы? Боюсь, нет. Публика, получив новое мясо, начало вгрызаться в него. И самые ярые из зверей начали кусаться и просить большего. Они схватились за микрофоны и начали кричать. Одна женщина поднялась над всеми и писклявым голосом вдруг начала рассказывать историю о том, как она видела Пак Чимина, гуляющего по улице, видела, как он ходил около речки и камнями бросался в беззащитных лягушек. Видела, как он кричал от ненависти, вырывая свои волосы. И все это так нравилось Мин Юнги, ах, он готов был облизывать эти слова масляные, готов был стонать от удовольствия всякий раз, когда подобные фразы вылетали из уст бывших соседей семьи Пак. Джин же мог лишь молча стоять там, словно на распятии. — Я, — тихонько начал Чимин, — она покупала продукты, потому что ей нравилось, когда все ей завидуют… Нравилось нести в прозрачном пакете все это, чтобы другие смотрели… Она говорила, что всегда нужно быть лучшим, даже если это просто иллю- — Ой, Пак Чимин, хорошо, что вы снова нашли в себе силы говорить, теперь вы готовы к вопросам? — перебил его бывший прокурор. — Тогда первый мой вопрос к вам будет такой. Как вы себя чувствуете? — Нормально… — Нормально? А что, в тюрьме тоже трахаетесь постоянно? Снова нижний? Джин хотел бы сейчас ударить со всей силы того, с кем еще недавно готов был разделить свою луну. Теперь же он не мог утолить свою ненависть к этому человеку. Чимин замер, понимая, о чем сейчас пойдет речь, замер и тут же свалился с ног, беспомощно цепляясь руками за края кафедры. Мальчик начал рвано дышать, надеясь лишь на то, что сейчас его сердце остановится. Но оно, этот чертов кусок мышц, продолжало предательски биться. Фотография Чонгука освятила экраны, завлекая чужое внимание. Очевидно, люди по ту сторону экранов, сейчас зашлись в экстазе — новая история! Новый повод для того, чтобы посмеяться и поплакать, поглумиться над автором такой бессмыслицы. Ладно, что уж там: всякий пройдет мимо, зачем же врать здесь! Мальчик стал умолять не говорить об этом, но дьявола ведь никто не останавливает, вот и Юнги не остановился. — Сокджин, а здесь вы защищать его не будете, да? Конечно, зачем вам это делать, вы ведь ненавидите тех, кто решил, что инцест — это классное занятие, — он подмигнул коллеге и вышел к публике, усаживаясь на стол экспертов и соблазнительно облизываясь. — Ох, дорогие мои, знали бы вы, в каком шоке были наши редакторы, обнаружив такую интересную деталь. Пак Чимин, убийца почти десятка человек и своей матери в том числе, занимался сексом с собственным братом! Забавно, правда? Чимин, что вы скажете по этому поводу? — Я… — Нравилось сосать слабоумному? Громко стонали? Ой, ну чего же вы плачете, отвечайте за свои поступки! Если вы сами о себе заявили, то обязаны отчитаться перед нами! — Почему я обязан? — сквозь слезы прошептал Чимин. — Почему я обязан говорить хоть что-то, если вы не даете мне и слова сказать? Почему я должен говорить, если все, что я скажу, вы истолкуете по-своему? — Ой, как заговорил, а с братом-то спал? Ну так расскажи, как это было, а! Или нет, пусть он сам расскажет! Сегодня мы пригласили и его. Чимин отчаянно закачал головой, ища поддержки хоть в ком-то, но все хлопали, ожидая новой жертвы. И он вышел. Из другого конца зала те же очередной оператор вывел эту глупую ценность, заставляя толпу кончать от подобного унижения. Мальчик дрожал всем телом, не уже, куда ему девать слезы и свое бесполезное сердце, а Чонгук, увидев знакомое лицо, тут же подбежал к нему и по привычке обнял, заставляя публику буквально сойти с ума. Ах, ну что за наслаждение! Чимин пытался что-то шепотом объяснить брату, но тот, будучи напуганным камерами, ничего не слышал, только цеплялся за самого близкого человека, боясь отпустить его. Над юношей всегда все смеялись. Даже в этой, теперь уже сожженной дотла деревне, все могли лишь высмеивать его глупость. И теперь все тоже смеялись. Смех, разделенный на тысячи зрителей, на все онлайн-трансляции — вот услада! Юнги же не мог налюбоваться на их мерзкую парочку: два уродца. Белоснежная куколка и слабоумный с косыми глазами. Обнять и плакать. Юнги бы сделал из этого шутку, но этот ужасающий, ледяной взгляд Сокджина не давал ему покоя, так и хотелось сказать: «Что, милый мой, думал, раз мы играли в любовников, теперь можешь меня контролировать? Никто не может». И никто бы не смог. Но Джин и не собирался этого делать, он хотел лишь защитить этих беззащитных перед обществом детей. — Чонгук, — снова разлился ад, — как вы впервые поцеловались? Чимин вас заставил? — Н-не понял, — пробормотал юноша, еще крепче прижимаясь к брату, — ч-что э-это значит? — Ну кто полез целоваться? Мальчик пытался умолять старшего ничего не говорить, но он был слишком запуган, он даже не смотрел на свое бледное чудо. Все смешалось в одну большую кляксу, плыло перед глазами. Все исчезало, и он не мог остановить это. Камеры продолжали ездить туда-сюда, операторы бегали, что-то кричали, а толпа осуждающе кричала, рычала и почти царапалась, почти харкала на их несчастные души и такую отчаянную любовь. Все они видели в Чимине монстра. И Юнги хотел, чтобы так и продолжалось. — Так кто? Чимин попросил вас об этом? — Н-не про-просил, по-поцеловал! — радостно выкрикнул Чонгук, порождая тишину. — То есть это Чимин попросил вас это сделать? Ой, да наш гость хитрый, как лиса, верно? Я разгадал ваш план, мальчишка, вы хотели братика подставить? Сделать из матери тирана, которая держала вас взаперти по вашим словам, а из брата — насильника? Вот гаденыш. — Нет, я… — Довольно, Мин Юнги, — строго произнес Сокджин, чуть ли не толкая любовника и выходя к публике, — осуждать вы все первые, но вдумайтесь в эту ситуацию. — Я люблю Чи-чи… — Чонгук, помолчите сейчас- — Нет! — впервые воскликнул Чимин, заставляя всех вокруг замолчать. — Почему вы затыкаете нам рты, если это вы пригласили нас сюда? Мы здесь для вас в качестве двух клоунов? Тогда прекратите обсуждать нашу историю! А если так хотите поговорить, то слушайте и нас. Хватит кричать. Мне страшно. И моему хену еще страшнее. Что, вам всем так нравится смотреть на то, как мы оба дрожим? Конечно, ведь это не ваше горе! Не ваше! Вот и смеетесь! Больше слова не лились, закончились, соль проела их тела. Чимин зажал рот руками и начал рыдать что было мочи, прижимаясь к такому доброму, самому доброму в этом мире юноше. Никто никогда не любил мальчика, кроме него. И видеть здесь Чонгука, одетого, как и всегда, в теплый вязаный свитер, пахнущего дешевым хозяйственным мылом, было одновременно и отрадой, и самой большой из печалей. Потому что только подросток может быть сильным. Потому что теперь ему нужно быть еще сильнее. Сильнее всего этого мира, коему противно все, что он делает, но оный ни на секунду не задумался о том, как этот мальчик себя чувствует, находясь в плену у собственной матери всю сознательную жизнь и имея возможность общаться только со слабоумным братом. Никто не задумался, потому что людям нужна чья-то жертва, чтобы они обратили внимание. А после этого — все забудется. Любая трагедия забывается. Все раны заживают. Но только не у тех, кто был непосредственным участником этой огромной черничной печали. Юнги даже облизнулся — настолько ему понравилось, как кто-то из кожи вон начал лезть, чтобы оправдать себя. Он улыбнулся, подошел к своему милому преступнику и, обвивая его своими руками, прошептал на ушко: «Ты все еще никто, мальчик, не пытайся оправдать свои убийства». Сокджин, оскалившись, тут же подбежал к ним и остановил это безумие, пытаясь разрядить обстановку шутками, заставляя завороженную толпу на секунду отвлечься. И вас тоже, ведь теперь и вы соучастник. Теперь и вы такой же преступник, поздравляю! — Мы продолжим после небольшого перерыва, кажется, всем нужно немного успокоиться, — наигранно улыбнулся старший, хватая Мина за руку и уводя его за кулисы. Занавес. Антракт в середине эфира.