.evildoer.

— И что это такое? Голос прозвучал грозно, словно вот-вот — молния полетит из уст. Но ничего не было. Всего лишь очередное грубое слово, очередной непонятный взгляд, трактовка оного ни казуально, ни аутентично не пройдет по решению сердца. И тысячи подписей не нужно, чтобы в полной мере осознать одну простую истину: Сокджин зол. И злости его нет ни границ, ни пределов. Но все, что мог сделать Юнги в такой ситуации, — улыбнуться и снова посмотреть на мужчину тем сладко-влюбленным взглядом. Но старший не желал видеть этой приторности, посему мерой вещей вновь стал его грозный голос. — Думаешь, это забавно, правда? — А что в этом такого? — Ты же юрист по образованию, так почему? Почему ты продолжаешь поступать так бесчеловечно? Ах, если бы можно было бы сейчас Мину разорваться на части, он незамедлительно наглотался бы динамита и показал бы всем своим несчастные кости, разбросанные по каждому такту молитвы. Ах, да чтобы все сломалось, чтоб каждое здание в этом чертовом мире разрушилось! Ведущий улыбнулся, вдруг наступая на ноги Джина и не позволяя тому сдвинуться с места. Это их собственная игра, и он хотел бы занять в ней лидирующую позицию. Потому что никто не любит проигрывать — вот она, человеческая натура. Бывший прокурор даже позволил себе своего рода дерзость — ткнул пальцем прямо в грудь бывшего возлюбленного и улыбнулся, произнося почти по-детски эгоистично: — По отношению к убийце я не стану испытывать жалость. Тело само бросилось в жар. Младший еще никогда не чувствовал себя так возвышенно и так одиноко в одночасье. Словно все его существо кто-то взял и отправил на фабрику, раскрасил по своему вкусу и тут же разбил, пытаясь сложить в дорогую коробку — вот, что он сейчас чувствовал. Но в то же время эта гордость никак не унималась. И ему хотелось сделать тому, кого он некогда так сильно любил, еще больнее, хотелось превратить каждое из своих слов в кинжал отравленный и медленно убивать ими. Но вместо этого он лишь ядовито улыбнулся, видя этот растерянный взгляд старшего, развернулся, словно в танце, и направился обратно к своим драгоценным зрителям. — Если так хочешь отомстить мне за то, что я расстался с тобой, просто вымести свою злость на мне. Кубок славы украли прямо из рук Юнги. И теперь он чувствовал себя просто разбитым. Он гордо задрал голову, не позволяя подступающей печали завладеть им, но внутри все так и кричало от боли. Потому что он ненавидел, когда мужчина так просто читал все его эмоции, анализировал каждое его действие и давал им такую трактовку, которая могла быть присуща только априори слабым. А Мин себя таковым никогда не считал. Поэтому он все же развернулся, ударил бывшего возлюбленного по лицу и, тяжело вздохнув, вышел на сцену. — Идиот, — только и смог произнести Джин, отхаркивая остатки своей любви к этому человеку, — словно это хоть что-то изменит. Шоу не новое, началось уже давно. Если бы кто-то попросил подсказать время, часы бы печально протикали: «Две тысячи лет назад» — благо, этим глупым механизмам никто слова не давал, значит, можно все трактовать самостоятельно. Значит, все бессмысленно, верно? Юнги блистал в лучах залитого кровью экрана, поднимая руки и вновь приветствуя свою драгоценную толпу, готовую уже сорваться со своих мест и разорвать это белоснежное чудо. Чимин боялся даже пошевелиться, ведь всякое его действие вызывало у зрителей ненормальную реакцию. А глупый Чонгук так и продолжал хвататься за своего младшего брата, прося его уйти отсюда: слишком страшно. Но мальчик так поступить не мог, ведь за его спиной — полицейские, на его руках — наручники. Его представили перед судом общества, но разве тут есть хоть малейший шанс на равные условия? Разве один ребенок, закованный в железо, сможет отважно сражаться с сотней разъяренных? Конечно же, нет. Люди и не надеялись на честную игру в данном вопросе — все хотели зрелища. Мин не стал дожидаться второго ведущего, просто сразу же взял микрофон и побежал к своим игрушкам. Мальчик испугался, поэтому сделал шаг в сторону, а его слабоумный брат, заметив чужую дрожь, тут же обнял его, словно скрывая от всего мира. Только от хищных глазок бывшего прокурора никто и никогда не скроется, поэтому Юнги лишь злобно улыбнулся, заставляя толпу вновь вскричать: «Чертовы извращенцы!» Как же отрадно, что Чонгук таких слов не понимал, поэтому просто обнял своего брата сильнее, а последний вцепился руками в свое единственное спасение и закрыл глаза, боясь их открыть. — Ну ладно вам, я такой страшный? — начал ведущий, но, очевидно, эти двое были не в настроении разговаривать. — Хорошо. Давай снова по порядку. Почему ты убил свою мать? Мы не будем тебя осуждать, честное слово. Ему только дьявольских рогов не хватало и двух скрещенных пальцев. Мальчик на секунду открыл глаза, решившись посмотреть на ведущего, но тут же еще крепче прижался к брату, не желая больше ни на что отвечать. Такое положение дел не устраивало толпу, поэтому они начали свои волны смеха, хохот их так и бился о стенки тщедушного здания, готовясь в любой момент его разбить их. Убийца вновь испуганно уткнулся в любимое тело, а Чонгук, все еще ничего не понимая, вдруг отпихнул от них ведущего, да с такой силой, что Юнги рухнул на пол, роняя микрофон. — Х-хватит, в-вы ж-же не хоти-хотите… В-вы н-не… В-в-вы, — челюсть несчастного так и заходилась, отчего Чимин тут же погладил его по спине, разрешая сейчас замолчать: он знал, что юноше тяжело разговаривать. Толпа снова закричала, когда Джин, их драгоценный актер, наконец появился на сцене, но не один, а в компании еще одной пары наручников. Увидев сидящего на полу возлюбленного, мужчина улыбнулся и тут же подошел к нему, сначала вежливо протягивая руку и после резко сжимая чужие бледные запястья и надевая блестящие кандалы на них же. Вот тебе и дорогие браслеты, милый клоун. Старший успел лишь мельком взглянуть в эти лисьи глазки, но уже и за это мгновение сердце его успело разбиться. Он знал, что делает Мину больно, но также знал, что кто-то должен усмирить эту злость. Пусть лучше она превратится в пустоту или одиночество. Сокджин подхватил бывшего прокурора под руки и крепко обнял, жестоко улыбаясь. — Думаю, так будет лучше, правда, мальчики? — он повернулся к драгоценным гостям, а те неуверенно кивнули. — А теперь можете отвечать более спокойно. Тебя снова спросили, почему ты убил свою мать. Но у меня есть другой вопрос. Ты ходил в школу? Чимин так боялся, что и слова не мог из себя выдавить. Он отрицательно замотал головой, осторожно отходя от брата, но продолжая держать его за руку. А глупый Чонгук так ничего и не понял. Просто стоял там в своей бессмысленной надежде защитить единственного близкого человека, единственного, кто был с ним добр в этой жестокой деревне, где всякому весело поглумиться над слабоумным. Весело, пока не столкнутся с этим сами. Весело, пока не настанет время сочувствовать, потому что если уже сожалеть о чем-то, то только напоказ. Джин осторожно положил свою руку на плечо «убийцы» и одобрительно улыбнулся, пытаясь успокоить дрожащего ребенка. Но толпе такое было не по душе, поэтому Юнги, пусть и униженный, вновь вступил в игру, но мужчина заткнул его в буквальном смысле: закрыл его рот рукой, даже не глядя на него. Пусть поймет, насколько сложно быть немым. Чимин это понимал лучше всех. — Скажи, а твоя мама вообще выпускала тебя на улицу? — Она говорила, что внешний мир… Что это больно. А куклы не должны страдать. Только из-за своих хозяев. — Твоя мама заставляла тебя плакать? Глазки опустились. Чонгук снова сжал руку брата, но последний смог лишь выдавить из себя жалкий кивок. Потому что думать о том, что с ним делали, страшно, но этот страх нельзя записать и на сотни страниц, нельзя описать его, потому что нет человеческих слов. Есть слово «крик», есть «отчаяние», но все это в полной мере никогда не смогло бы описать уничтожающее чувство, гниющее изнутри сердце, взрывы собственного разума и объятия смерти. Потому что у речи есть самое худшее свойство — быть субъективной. И пока она такова, ничто и никто не сможет расписать чувства мальчика в этот момент. Белоснежное чудо. Для своей матери он был героином. И только слабоумный юноша прекрасно знал и без всяких слов, что спрятано за этим кивком, потому что перед его глазами так и стояли все эти картинки прошлого. Он помнил, как женщина пыталась покрыть лаком все тело своего сына, чтобы он был больше похож на куклу, помнил, как она сунула его голову в кипяченную воду и отрезала целую прядь длинных волос, чтобы после разобрать ее на нитки и сплести свое безумие вновь. Чонгук помнил, как пришел с работы, чтобы поздороваться со своей семьей, но под ногами у него лежала избитая куколка, умоляющая своего брата лишь о смерти. Он помнил, но не понимал, что все это значит, хотя и очень хотел бы хоть на секунду стать умным, стать таким же, как и все, чтобы защитить этого ребенка. Но он не мог. Потому что никто не мог бы это сделать. Никто не хотел. — У нашего зрителя есть слово, — строго сказал Юнги, не зная, как бы ему еще насолить своему бывшему возлюбленному. Но правила передачи таковы, что сейчас они оба должны были заткнуться, чтобы выслушать слова какой-то обрюзглой старухи. Все в ней так и говорило о старости: грязные ногти, платок на голове, кошачья шерсть на одежде. Она пришла такой, какой ее сделала природа, лишь обернула тело свое в цветастые тряпки. И рот у нее был словно перепачкан чем-то, но микрофон она держала крепко, будто бы всю жизнь только и готовилась к этому выступлению. — Я жила по соседству. Мой дом сгорел, между прочим, сгорел полностью! И хочу сказать, что ты! Да как тебе не стыдно клеветать на мать, гаденыш! Не стыдно?! — она на секунду посмотрела на присутствующих вокруг. — Не выпускала она тебя! Вот же врун! Ну ничего, Бог все видит! Ты мой дом сжег, а я расскажу-расскажу правду людям! — Так и в чем ваша правда? — грубо перебил ее Джин, закрывая Чимина своим плечами. — Выпускала она его за милую душу! Видела я, как вот он и этот дурачок вместе на речку ходили каждое воскресенье! Я только проснусь, а они идут уже, вижу. В школу так не ходил, потому что мама твоя добрая и разрешала не учиться, а сам лишь бы тягаться и там свои дела грязные делать. Тьфу на вас, извращенцы. — Каждое воскресенье? — Да клянусь богом! Электричка как на Пусан шла, так и они за ней тянулись. Там же речка такая, знаете, по колено. И болота одни. И что там им делать, если не, — она резко перекрестилась, не позволяя себе даже подумать о мыслях о сексе, словно все то, что она говорит, не является и так синонимом к слову «пошлость». Джин обернулся на мальчика, а тот, встретившись с ним взглядом, сначала вздрогнул, а после снова склонил голову, неожиданно для себя улыбаясь. Потому что только в воскресенье, когда его мама уезжала в другой город, он чувствовал себя таким счастливым. В воскресенье, когда все вокруг засыпали, он мог чувствовать себя свободным. Теперь даже это разрушено. Больше никогда не будет того заснеженного леса и сладкого шепота, не будет глупых игр на льду и плавающих под толщей рыб. И не будет снежков, заброшенных за шиворот старой маминой куртки. Все исчезло, осталась лишь эта печаль. Поэтому и улыбка мальчика быстро перешла в слезы, побежавшие по щекам весенними ручьями. Мужчина осторожно погладил ребенка по плечу, а тот съежился, чувствуя ненавистный взгляд другого ведущего. Женщина снова закричала на Чимина, разрешая его душе окончательно сломаться. Он прошелся карими глазками по толпе, вдруг для себя понимая, что никто здесь никогда даже не попытается его понять. Никто и никогда не станет говорить с ним не как с убийцей, потому что по отношению к своему врагу можно все. Потому что никто не хочет разбираться в чужой боли — своей достаточно. В каждом сидящем средь этой синевы толпы тоже скрывается отчаяние, но они все молчат об этом, будто бы их молчание может хоть что-то изменить. Мальчик кивнул сам себе, вытирая слезы и поднимая взгляд на свою бывшую соседку, чтобы сказать ей прямо: — А еще вы видели, как она избивала меня в огороде. Вы видели, но абсолютно ничего не сделали. Стояли там и смотрели. — А что, родителям уже нельзя бить своих детей? Ты со своим братом трахаешься, я бы тебя так отлупила, ты бы не встал вообще! — В тот день она сломала мне три ребра, — просто ответил Чимин, начиная злиться. Даже Юнги, неожиданно притихший, заметил эту агрессию в мальчике. Заметил и не смог не воспользоваться таким потрясающим шансом. Почему-то в природе у этого человека было выводить людей только на негативные эмоции, и лучше всех об этом знал тот, с кем он прожил несколько лет до прошлой недели, когда они оба старались сделать друг другу как можно больнее. Когда Мин заорал на бывшего возлюбленного, что он его никогда не любил, а Джин лишь спокойно ответил ему: «И я тебя тоже». На деле они оба солгали, но даже сейчас этот крик и шепот стояли за спинами ведущих. И если бы можно было бы снять с них кожу и оставить только душу, то два плачущих призрака схватились бы друг за друга, переплелись бы телами и заорали что есть мочи: «Пожалуйста, скажи, что это неправда, ведь нет ничего больнее этого». Но они, к сожалению, были в своих эгоистичных телах, поэтому и не могли простить друг друга. Поэтому Юнги и ворвался со своим новыми едкими словами, накопленными за то время, что его руки были заключены в наручники. Казалось, никто на это даже внимания не обратил, но самого ведущего это уничтожало изнутри. Словно две железки на руках — главный символ его позора. — А почему вы начали трахаться с братом? — Что? — еще больше разозлился Чимин. — Он единственный близкий мне человек, а я обычный ребенок! Обычный, понимаете? Я просто хотел, чтобы меня любили, это что, запрещено? Запрещено быть нормальным?! Улыбка коснулась чужих губ. Юнги не смог сдержаться и прямо засмеялся, громко, злобно, желая только одного — навредить. И толпа засмеялась вместе с ним, глядя на такое беспомощное и мерзкое создание, пытающееся добиться хоть чего-то. Знаете эти милые видео, где животные пытаются пройти испытания? Ах, какие они там сладкие, правда? Так весело смотреть на попытки несчастных, да? Чимин оказался заперт в ловушке собственных слов, оголенный до изнеможения, израненный чужим взглядом. Чонгук хотел подойти к своему брату, но полицейские, вышедшие по просьбе операторов, остановили его, не позволяя даже дернуться в сторону, отчего юноша вдруг завыл: детская привычка, но избавиться от нее человеку с третьей степенью умственной отсталости оказалось не под силу. Услышав эти собачьи звуки, кто-то громко крикнул: «Вот же животное!» Некогда они оба были людьми. Теперь толпа, опьяневшая от возмущения и веселья, сравняла этих двоих с землей. Уничтожило их. Чимин не выдержал этого напряжения и начал умолять остановиться, но веселье было в самом разгаре, поэтому никто не собирался останавливаться. Полицейские сжали мальчика в своих тисках, надавливая на еще не зажившие раны. — Так почему вы убили свою мать? — на фоне общего смеха закричал Юнги, толкая Джина в плечо и утопая в чужом взгляде. — Потому что я ненавижу ее! — выпалил мальчик, тут же закрывая свой рот руками и начиная дрожать всем телом. — Вы хотели ее убить? — вновь начал надавливать ведущий, заставляя ребенка просто обессиленно кивнуть и свалиться с ног. Мужчина уже было открыл рот, чтобы хоть как-то защитить белоснежного принца, но не успел он и слова вымолвить, как на экране засветились дав огромных слова: «Мнение экспертов». В этот момент актеру и вовсе захотелось бросить микрофон прямо в голову оператору, вывалить все деньги на стол и уйти оттуда, убежать поскорее, чтобы больше никогда не встречаться лицом к лицу с этим кошмаром. Ведь у этого безумия тоже не было слов, вместо описания — молчание, наполненное разве что чуждым презрением. Все вворачивалось в единое целое и распадалось, превращаясь в беспомощное, безжизненное тело — это мы и зовем обществом. Нарекли друг друга именами, чтобы иметь принадлежность к уродству, дали друг другу профессии, чтобы поощрять собственную жажду денег. В этот момент Сокджин, доселе не понимавший таких, казалось бы, истин, вдруг прозрел. А Чимин давно уже понял: никто не хотел узнать его историю. Все хотели сплести собственную. Юнги же, напротив, сейчас сиял, чувствуя свою победу. Он лично прибежал к «экспертам», предоставляя свой позолоченный микрофон каждому. Первым заговорил мужчина лет шестидесяти, такой мутный и туманный, словно сама осень в годы оккупации. На его лице — поблекшие пуговки, спрятанные под слоями обвисшей кожи, россыпь пятен залегли в спячку в морщинах, нос его напоминал застрявший в проруби мусор. И чего от него ожидать? Только рот он раскрыл, как полилась каша словесная, не несущая за собой никакого смысла. — Я считаю, что этот молодой человек, возможно, и вовсе был в сговоре со своей матерью. Как психиатр со стажем, конечно, я не могу не отметить, что одержимость куклами у женщины, безусловно, патология, однако стоит и помнить, что все же она была матерью. Иными словами, этот мальчик — ее порождение. — То есть он тоже сумасшедший? — пояснил ведущий, заботливо улыбаясь. — Безусловно, — кивнул он, сморщив лоб, — более того. Перед передачей, в изоляторе мы провели тестирование. И хочу сказать, что для ребенка, изолированного от общества, Пак Чимин имеет слишком большой багаж знаний. Если его круг общения был ограничен сумасшедшей матерью и слабоумным братом, он бы не отличался интеллектом, скорее всего его умственные способности вообще были бы снижены из-за этого. Но этот мальчишка явно умнее и меня, и вас. Так что я бы не доверял ни единому его слову. Он точно знает, что нужно говорить, чтобы его оправдали. — Ну, скажу вам, как человек с юридическим образованием, в судебном процессе учитываются не мотивы, а сам факт преступления. Кажется, в эту секунду что-то внутри мальчика сломалось. Он был уничтожен. Чимин закрыл руками лицо и закричал что было мочи, потому что терпеть все это у него больше не было сил. И вот бы сердце глупое остановилось, вот бы больше ничего не было, вот бы все исчезло прямо сейчас, потому что он больше не мог терпеть эту боль, не мог, но оставался в своей коже, спрятанный под толщами костей и мышц. Он уже был в тюрьме, но все мечтали увидеть его на смертном одре, на электрическом стуле, ведь именно его слабость породила столько смертей. На секунду принц позволил себе взглянуть на брата, видя в этих глупых глазках только замешательство и с горечью понимая, что теперь Чонгуку придется все время быть одному. И он никак не сможет помочь. И тогда он сам начал считать себя виноватым, преступником, но не из-за смерти своей матери, а потому что позволил самому светлому человеку остаться в одиночестве. Слезы сами побежали по щекам, а крик продолжал так и рваться из груди наружу, но его судьба проста: он был заглушен операторами, готовыми вырезать из эфира все, что не подходило для красивой картинки. А Юнги тем временем был готов перейти к другому эксперту, вежливо улыбаясь и позволяя женщина в строгом костюме начать свою беседу ни о чем. Джин же мог лишь обессиленно смотреть на бывшего возлюбленного, пытаясь решиться на самую большую свою ошибку. — Я считаю, — начала эксперт, — что этот мальчик психопат. Тут все ясно. Да, тяжело детство, но родители имеют полное право бить своих детей, раз они не понимают. В любом случае, его мама любила сына, по-своему, но ведь любила, поэтому и оберегала от всего остального мира, но не заметила, как вырастила ненормально. Если судья не назначит этому преступнику пожизненное или смертную казнь, то он и дальше пойдет убивать. И что нам тогда желать? Он опасен для нашего общества. И тот факт, что он решил вступить в сексуальную связь со своим братом, с мужчиной уже это доказывает. Вы же знаете, как в нашей стране относятся к геям. Он опасен. — Так же, как и Мин Юнги, — начал Джин, неожиданно привлекая всеобщее внимание, — правда, милый? Мужчина ненавидел себя за это. Но он ничего уже не мог сделать. Это было не в его силах. Не в его силах остановить себя, поэтому, чтобы отвлечь всех от трагедии несчастного ребенка, он решил раскрыть тайны, которые знал только он. Решил разорвать сердце того, кому клялся на коленях в любви, потому что они оба были виноваты в том, что сейчас это самое общество превратило двух детей в своих животных. И Джину хотелось сделать себе и Юнги больно в той же степени, в какой они оба виноваты перед Пак Чимином за его отчаяние. Люди обожают страдания. — Что ты несешь? — грубо спросил Мин, поворачиваясь к сцене и отвлекаясь от экспертов. — Я опасен? Разве что тем, что принес правосудие сюда, в твою глупую передачу. — Ты довел собственного брата до самоубийства, — спокойно ответил старший, — и скрывал это все время. А я знаю об этом, потому что в дни, когда тебе было очень плохо, мы постоянно занимались сексом. Потому что ты гей, которого выгнали из прокуратуры за связь с мужчинами. Тебя лишили классного чина, потому что ты оказался неудачником. Но ты сочинил себе красивую легенду. Если вы все так хотите правды друг от друга, давайте признаемся, что все мы заслуживаем пожизненного заключения за боль, которую причиняем другим. Все мы заслуживаем смерти, может быть, поэтому еще и нет никого бессмертного. Потому что у нас у всех есть тайны. Уж кому, как не тебе, дорогой мой, знать, что это такое. Джин боялся посмотреть ему в глаза, потому что все еще помнил, как тепло может улыбаться этот человек. Все еще помнил, как они впервые поцеловались еще много лет назад, когда все вокруг не казалось таким простым. Когда мир был сложным, запутанным и туманным. Теперь они оба стояли на этой сцене, как два призрака. И им обоим не было прощения. Юнги смотрел на бывшего с такой болью, что мужчине хотелось вырвать ему глаза, хотелось, чтобы никогда больше Мин не посмел появиться перед ним с разбитым сердцем. Толпа торжественно заревела, начиная поливать грязью ведущих, начиная осуждать своего любимчика за все, что он сделал не так, за все его глупые жесты, за то, что он человек. И пока они были заняты уничтожением своего кумира, все уже успели и забыть об истории Чимина, оный только-только смог прийти в себя, но тут же был напуган тем, как общество обернулось вокруг того, кому еще недавно готовы были целовать руки и ноги. — Так страшно, — прошептал мальчик, заглядывая в глаза безразличным полицейским и не находя там ничего, кроме пустоты. Напуганный криками Чонгук прижал дрожащие руки к своим ушам, глядя в пол и пытаясь хоть как-то сообразить, что сейчас происходит. Хотел бы он быть достаточно умным, чтобы сделать это. Достаточно умным, чтобы понять, как же сейчас тяжело его брату. Но он все еще оставался слабоумным юношей, над которым всю жизнь смеялись все, кроме Чимина. Джин мельком посмотрел на этих двоих, а после вновь начал убивать своего бывшего возлюбленного, ранить его, зная, какое ранимое у него сердце. — Когда твой брат просил тебя о помощи, ты говорил, что он должен был достаточно сильным. Ты бил его, когда он плакал, хотя он всего лишь хотел твоей поддержки. И когда он убил себя, ты даже слов не нашел, чтобы с ним попрощаться. Каждую ночь ты можешь лишь бессмысленно плакать, думая о том, что должен был поступить иначе. Но правда в том, Юнги, что ты ужасный человек. Ты ужасный человек и ты не умеешь любить. Ты и сам все это знаешь. Слова застряли в горле в тот момент, когда эти лисьи глазки напротив вдруг остекленели и наполнились слезами. Боль, что доселе была заперта за пятью замками и за такой огромной гордостью, наконец, вырвалась и прорезала пространство, оставляя после себя только шрамы. Бывшему прокурору хотелось хоть что-то сказать в ответ, ранить его с такой же силой, но он знал, что Сокджина не в чем обвинить. До этого момента он никогда не делал ничего плохого, никогда не пытался сломать кого-то, но сейчас игра в «кошки-мышки» обернулась снежной зимой. Красный экран сзади вдруг потух, операторы с нетерпением ожидали, что же ответит, как оказалось, главная звезда этого вечера. Все прожектора опустились на Юнги, словно по сценарию, и наступила тишина, оглушающая, одинокая, похожая на дикий вопль немого ребенка. Так тяжело, что хотелось сейчас сорвать с себя кожу и навеки погрузиться в маковый дурманящий сон. Но реальность жестока — до сна еще сотня часов болезненного существования. Жизнь в Мине на секунду остановилась, а после разболелась раной гной. Онкология души — тут уж ничего не поделаешь. Все замерли в ожидании ответа. И Джин тоже, ведь он знал, что сейчас для них обоих все закончилось. — Да, я отвратителен, — лишь кивнул бывший прокурор, улыбаясь через боль, — ты закончил? Теперь мы можем продолжить? — Закончил. Но хочет ли теперь хоть кто-то, чтобы ты продолжал? Актер указал на толпу, возмущенную и раскрасневшуюся от злости, а его бывший возлюбленный даже не обернулся на них, он уже знал ответ: все кончено. Улыбнувшись снова, она медленно подошел к Киму, вложил свой микрофон ему в руку и прошептал тихое, почти неслышное: «Прощай». Толпа проводила его своим презрительным молчанием, но сам мужчина мог лишь смотреть ему вслед, следя за одинокой фигурой и чувствуя, как его губы все еще горят от неостывших поцелуев. Теперь они оба точно не простят друг друга. Теперь они навсегда останутся одиноки и никогда уже не будут вместе, но сейчас память о тех печальных отношениях разгорелась с небывалой силой. После такого молчаливого ухода Сокджин уже не знал, как продолжить передачу, поэтому лишь хотел попросить спонсоров позаботиться об этой семье и сделать все так, чтобы судья учел причины убийства матери мальчика, но последний, сполна вкусив всеобщей боли и отчаяния, сполна напившись собственным молчанием, взял брата за руку и начал говорить, громко, чтобы каждая свинья в этом зале смогла его расслышать. — Вы все судите о других людях, исходя из собственного благополучия. Вы все преступники, вы виноваты в безразличии. И даже эти мои слова для вас не будут ничего значить, как и вся моя жизнь для вас ничего не значила. Вам наплевать до тех пор, пока не произойдет что-то ужасное, а когда таковое происходит, вы находите в себе силы лишь для смеха и глумления. Этот мир такой бесчувственный, что мне хочется плакать, но я не думаю, что вы заслужили моих слез. Я убийца, сумасшедший и извращенец — буду всем, кем вы хотите, чтобы я был, — он стер дорожку слез, сжимая руку Чонгука еще крепче, — но вы не достойны даже такого ужасного человека, как я. Я убил свою маму, потому что в нашей схватке за жизнь мог выжить только один. И я не хотел умирать. Никто не хочет. Я боюсь смерти, как и все вы. Боюсь, что оставлю в одиночестве тех, кто мне дорог. Я раскаиваюсь в том, что сломал судьбу своего города, но пусть взамен и все тоже это сделают за то, что сломали судьбу мне. Я… Мне очень страшно, но я хочу сказать, что в преступлениях виноваты мы все, а не только один человек. Может быть, пора нашему обществу хоть как-то заботиться друг о друге, чтобы не случилось непоправимого?.. Джин не знал, что и сказать. И никто не знал. На секунду все замолчали, но после люди сорвались со своих мест, начиная бежать к тому, кого нарекли преступником, чтобы затоптать его до смерти. Чонгук, продолжая до хруста в костях бояться, обнял своего брата, словно в последний раз, обнял, чувствуя, как мальчик теряет силы и последнюю свою надежду. Ведущий уже не мог никого остановить, поэтому лишь печально присел на диван вне камер и закрыл глаза, пытаясь представить, что его здесь и вовсе никогда не было. Рана в сердце так и продолжала кровоточить и кричать, рыдать от этой холодной зимы. Полицейские попытались увести мальчишку обратно, чтобы, наконец, отвести на реальный суд, однако люди не позволили им это сделать, разбрасывая мужчин во все стороны и начиная швырять Чимина, передавать его из рук в руки, как самую бесполезную куколку в мире. И все продолжалось до тех пор, пока красный экран окончательно не погас, а камеры не опустились вниз. И тогда родилось истинное уродство. Мальчишку тут же отпустили, успев при этом харкнуть в лицо, потому что просто так на себя брать ответственность никто не хотел. Поэтому те, кто еще недавно так рьяно рвались в бой против несчастного ребенка, просто разошлись. Перед тем, как Пака окончательно забрали, он лишь успел прошептать на ушко своему брату: «Пожалуйста, забудь меня, как страшный сон, и живи дальше, мой милый Чонгуки». Юноша не понял, поэтому начал кричать и вырываться, по-собачьи выть, видя, как самое драгоценное, что у него было, забирают, казалось, навсегда. А Джин, вдруг подняв голову, столкнулся с печальным взглядом Юнги, в последний раз, чтобы возненавидеть себя до конца жизни. — Да, — прошептал мужчина, — все мы преступники. Занавес. Точка.