Любовь барона фон Гая

            В пятницу дед уехал в город за новой лопатой. Уехал и не вернулся — позвонил и сказал, что у друга заночует. Серафим рукой махнул, не сомневаясь, что оба напьются и про лопату дед забудет. Ну, примерно так и вышло. Дед вернулся без лопаты и обалдевший донельзя. Сел чай пить и вздыхал всё. В чай горчицы положил, а колбасу пытался вареньем намазать. Серафим отобрал варенье и сунул бутерброд.       — Влюбился что ли? — ехидно спросил он.       — А может и влюбился, — ответил дед. — Только вам, молодым, что ль влюбляться? Я, Симка, в балет ходил. Хотел в музей, как в том году, чтобы ещё окультуриться, а Романок меня в балет сманил.       Дед откусил полбутерброда сразу и зачавкал:       — Ох, и красиво там! Лампы кругом такие и столики с креслами. И мужики в галстуках сидят, всё важные такие. Как сели, нам коньяка принесли, а закуски — во! — и дед фигу показал. — Я тогда подумал, что видать этот балет — говно полное. Но тут вышел какой-то хер мордастый и Феликса представил. Я, Сима, так и обмер от его совершенной красоты.       — Хера мордастого?       — Да Феликса же, бестолочь!       Серафим пожал плечами:       — А как балет-то назывался?       — Так балет, — дед посмотрел на него, как на идиота. — Так и назывался.       — Ну, есть «Щелкунчик», а есть «Лебединое озеро»…       — Во-во-во! Озера не было, а лебедь был! Ну чисто лебедь белый! Такой кудрявый, знаешь, и весь в своей интимной наготе.       Серафим разинул рот, а Клим, сидящий в кресле, хохотнул и журнал отложил:       — Деда, а там на сцене палка железная была?       — Во-во-во! Вот он, голубчик, с ней и плясал, потому как партнёра, его красоте достойного, видать не нашлось! Там ведь, коли подойдëшь — ума разом лишишься. И нагой, как в день рождения! Из одежды только мешочек для причиндал и весь блестящий, а сзади ничего не было — одна жопка. И она тоже блёстками посыпана. А глаза синие-пресиние, как наша кастрюля новая!       Дед торопливо чаю отпил:       — А он, мой хороший, как на энту самую палку прыгнет, да и завертелся волчком. И ноги выше головы, и руки — не пойми где, а то и вовсе раскорячился и жопки своей самую серëдку всем показал, вот такой бесстыдник. А все хлопать начали.       — Дед, — простонал Серафим. — Да ведь ты в стрип… — но Клим ему торопливо рот рукой закрыл:       — Ну-ну? Чего дальше было?       — А он, мой красавчик, всё кружился и кружился, а потом — хоп! Ноги на палке остались, а голова внизу. Я уж думал ему плохо стало, а он ничего… Как улыбнулся, у меня в портках и потеплело даже.       — Обоссался?       — Тьфу на тебя, дурака! — рассердился дед. — Не хочешь слушать, иди поросёнку травки порви.       — Не-не, рассказывай, интересно очень.       — Так вот… Феликс в зал сошёл и стал между столиков ходить. А знаешь, чего дальше было? Вот не догадаешься.       — Деньги ему в трусы совали, — кивнул Клим и дед удивился:       — Иди ты… И ты в этот балет ходил?       Клим вдруг покраснел и зыркнул на мужа, а Серафим губы поджал.       — Симушка, — позвал его Клим. — Это давно было, до тебя ещё.       — Ладно, сиди уж, а то запрыгал, — отмахнулся омега. — Ну, рассказывай дальше.       — Пришлось и мне сунуть, — развёл руками дед. — А деньги-то кончились! Последние на коньяк отдал. А все глядят же! Пошуровал в кармане, а там этот… Хаер. Бумажка такая — у метро сунули, а в нëм потолки натяжные предлагали. Со скидкой! — важно поднял он палец. — И ещё…       Договорить дед не успел. Серафим и Клим зашлись хохотом, Клим аж за стол схватился. Застонал и стал слëзы вытирать:       — Ну дед… С тобой и в цирк ходить не надо.       Дед отмахнулся и кружку протянул, чтобы ему ещё чаю налили.       — А Феликс дальше пошёл. И тут один плешивый его хватать стал. Тоже денег дал и решил, что ему всё можно. За руки начал брать и на коленки себе тянуть. У мальчика моего глаза несчастные — вижу, что противно ему. А тот ржёт и уже лезет слюнями мазать. Я на него с лопатой и пошёл. А ну, грю, брысь отсель, свинячья твоя харя!       И тут стало очень тихо и только слышно было, как большие часы тикали за стеной и куры за окном орали и дрались.       — Дед, — позвал его Клим. — Ты ходил в стрип… Э-э-э, в балет с лопатой?       — А куды ж я её дену? Романок говорит: оставь её дома. Да конечно! Только отвернись, как Романков муж её и продаст. Он всё интеллигентом прикидывается, а глазëнки у самого так и бегают. Меня так-то с лопатой пущать не хотели. Главное, в музей в том году ездил, так я с мотылëм по залам ходил, а тут вдруг нельзя! Стояли на выходе два парня. Здоровые, как быки в нашем кооперативе. Я на них разорался. По какому праву рабочего человека в балет не пущать?       И дед треснул кулаком по столу:       — У меня и сапоги новые, и куртка новая, и зубы новые! Во!       — И лопата новая! — ввернул Клим.       — Да! А они стоят, долдоны, только моргалами хлопают. Но тут из тачки ещё один мужик вылез и давай ржать. Что говорит, дедушка, на танцы посмотреть хотца? И велел пустить. А долдоны при входе его слушались. По всему видать, что хозяин этого балета.       Дед вздохнул и мечтательно сказал:       — Потом выгнали, конечно. Романок на меня ругался… У него там тоже любовь случилась. Ну эта… тактоническая. После Феликса там китайский индус вышел, я уже когда выходил — видел краем глаза. Смуглый, как Маугли и волосья до жопы. А Романок давай вздыхать, что эта Брахмапутра без него там плясать остался.       Дед замолчал и хитро зыркнул:       — Думаете, это всё? Ха! Он ко мне прибежал после.       — Кто, Брахмапутра?       — Да Феликс же, вот вы непонятливые! Выскочил в халатике — и ко мне. Я ему кричу: куда голый-то! Такую красоту — раз! — и в машину сунут. Таких лебедей только в гаремах держат. А он смеётся. Никто, грит, за меня ещё не заступался. И лопатой не дрался. Всё благодарил и улыбался так… Словом, детушки мои… Я решил замуж сходить.       Серафим с Климом синхронно разинули рты.       — За Феликса?       — Энтот не пойдёт, — вздохнул дед. — У него таких, как я — вагон с прицепом. Я Витюрку себе возьму, он маленько на моего лебедя похож, такой же лохматенький. И ещё у них берёза в огороде очень удобно растёт — прямо посредине. Сучья нижние только обрубить…       — Зачем?       — А пущай вокруг неё вертится. Ну, как будто на сцене. Витюрка в детстве в ансамбле плясал. На Масленицу в клубе, помню… Танец колобка. Я колобок, колобок… Я ему тоже блестящие трусишки куплю, чтобы одна веревочка сзади. И пусть вокруг берёзы бегает: «Я колобок, колобок…» Симка, Климу плохо!       …Клим тихо съезжал по стене…