Неизлечимая не значит смертельная

      Боль. Она преследует всегда и везде. И, как бы хорошо в данный момент не было, она будет душить тебя, оставляя на шее синяки от холодных пальцев, пробираться к самому сердцу, заставляя его почти остановиться в мертвой тишине, переходить в мозг, убивая здравый смысл.       От нее нет спасения. Не в этой вселенной, где болью пропиталось все. Где люди рождаются со слезами и умирают улыбаясь.       Этот мир чистый, тихий, но внушает лишь неприязнь. Такую, что аж тошнит и руки сами сжимаются в кулаки. Словно он весь — одна большая шутка. Словно вот-вот кто-то выйдет из-за кулис, чтобы прервать бесконечную драму, предать всему цвет, наполнит смыслом.       Это тот мир, где искренняя улыбка — непозволительная роскошь, а нервные срывы — норма.       Это не та жизнь, которую нужно проживать моментом.       Кому как не ему это известно лучше всего. Мир, где он лишний, неправильный, чужой. В попытках жить, как все, можно перестать думать о своей болезни. Можно перестать думать вообще, отдаваясь такому манящему миру красок и безумных улыбок. Можно, но нельзя.       Его жизнь была настолько тошнотворно-однообразной, что он мог бы угадать когда именно «случайно» собьет рукой кружку со стола, разлив кофе. Словно введенный в компьютере код, состоящий из нулей и единиц. Казалось, даже погода с каждым днем не менялась и работала по давно проработанной схеме. В этом даже смысла не было. Ни в чем и никогда не было.       Все люди одинаковые и ходят в одинаковой одежде по общественному стандарту, который они называют модой. Все до единого пустые и до безумия печальные. Так и хочется кричать, срывая голос, просить о помощи, о спасении всего сущего от этого кошмара. О пробуждении.       Хочется забыть про собственное существование, главное не натягивать снова фальшивую улыбку, не делать вид, что все хорошо, не видеть той же боли у других. Не скрывать свою болезнь.       Но, вместо этого, Чуя все так же просыпается по утрам, готовит обычный завтрак, надевает обычную одежду и идет на обычную работу. Все, чтобы никто не заподозрил, не отнял последнее, что у него осталось — свободу. Даже те маленькие крупицы ее, которые он имел.       Этот мир такой идеальный и ровный, словно фарфоровая ваза, стоящая за стеклом в музее. И от этого всего так и тянет разбить ее. Кинуть со всей силы, чтобы не осталось ни осколка — лишь белая пыль.       Все настолько простое, что это слишком давит, стягивает легкие, не давая вдохнуть полной грудью, загоняет в угол и в какой-то момент ты не выдерживаешь.       Накахара не выдержал. Сидя в своей квартире где-то в очередном обычном доме, затерявшемся в тумане и смотря в окно, он не сдерживал больше слез, что катились по его щекам. Будто вся эта напускная радость вытекала, оставляя место лишь горечи. Будто делала его не таким идеальным, каким он должен быть.       Хотелось сорваться, разбиться, словно зеркало, оставляя после себя лишь осколки и никаких воспоминаний. Хотелось биться головой о стену, забыться в такой сладкой боли, выть от беспомощности и безысходности.       Но лишь кровь тонкой струйкой стекает по руке и быстро засыхает, оставляя бордовый след. Очищение. Но от чего? От безупречно чистого мира?       Чуя прекрасно знал свой диагноз. Только он знал, только он имел на это право. Неизлечим. Единственное слово, которое давало ему понять, что он серьезен. Единственная причина, по которой он еще не умер.       Ведь, он особенный. Он не то загрязняющее планету стадо.       Чуя терпел долго. Слишком долго. Слишком много раз этот мир преподносил ему сюрпризы. Слишком часто разочаровывала эта жизнь.       И он не выдерживает. Уже не может, когда узнает, что его мама мертва. Когда понимает, что не осталось тех двух голосов, которые говорили ему, что все будет хорошо: матери и отца.       Ему не больно, не грустно — это его обыденной состояние.       Ему просто никак. Просто пусто, будто даже те людишки вокруг потеряли хоть какую-то оболочку.       Все, что остается, это бежать по искусственному городу, не обращая внимания на лужи, прохожих, машины.       Только холод касался кожи и делал ее столь хрупкой, будто она стеклянная, и казалось, подует ветер и разобьет на мельчайшие осколки и унесет их, не оставив и песчинки. А ведь никто даже и не заметит.       Все в момент потемнело, будто выключили свет. Казалось, он не контролировал ни своей тело, ни разум. Было единственное желание — бежать. И Чуя бежал. От правил, от законов, от чистоты.       Он вкушал тот самый запретный плод, поддавался болезни и получал наслаждение. Он понимал, что это может быть его первым и последним разом, что завтра он может перестать существовать.       И он хотел этого, наконец собирая себя по кусочкам в своей комнате с незнакомым парнем. Не сдерживаясь, не боясь. Отдался страсти там, не думаю о последствиях. В своем убежище от бесконечной боли.       И он не удивился, когда на следующий день в дверь постучали. Не удивился, когда увидел людей в белом, а за ними испуганных соседей. Не удивился даже, когда его закрыли в белой комнате.       Там не было ничего, кроме двух таких же белых футонов. Казалось, даже дверь куда-то делась. Квадратная, с высоким потолком, она являлась теперь его тюрьмой, а может, и могилой.       Словно он находился не здесь, не в этой вселенной. Где-то за пределами разума.       Просто сидел и ничего не чувствовал. Вся его жизнь в одной чертовой комнате.       Он не удивился бы, если бы все это оказалось его воображением. Не удивился бы, если узнал, что он умер. Он не удивился бы уже почти ничему.       Ничему, кроме шороха ночью и никому, кроме высокого брюнета, которого он встретил тем же утром.       Он начал чувствовать лишь тогда, когда бесконечно белая комната окрасилась коричневым. Точь в точь, как глаза неожиданного гостя.