Дотянуться до солнца

      Он взобрался по отвесной стене, шаг за шагом, балансируя и покачиваясь на еще не привыкших к такой нагрузке ногах. Взобрался без всякой нерешительности, без сомнений, без страха упасть с высоты девяти этажей. Он дошел до самой крыши, уцепился за нее, вскарабкался на серое черепичное покрытие, захрустевшее под его ногами, словно россыпь ракушек на побережье. Он выпрямился и огляделся. Взгляду его открылись бескрайние просторы лугов и полей, лесов и гор, тут и там испещренных домами, особняками, замками. Он не сдержал широкой улыбки, чувство гордости и причастности к этому миру захлестнуло его – все это были земли его народа.       Он перевел взгляд чуть выше, на горизонт. Занимался рассвет. Молочное небо постепенно окрашивалось в персиковый цвет, из-за серых продолговатых облаков вот-вот должно было появиться оно. Солнце.       Он замер в ожидании. Ветер трепал его мягкие светлые волосы, оглаживал бледную и по-детски нежную кожу, шаловливо забирался под просторную рубаху, висевшую на нем, словно посеревший и изношенный полотняный мешок. Он стоял, широко расставив ноги и устремив пристальный взгляд навстречу солнечным лучам. Он и думать забыл о предостережениях госпожи. Он встречал солнце. И вот наконец первые солнечные лучи, лениво потягиваясь, выползли из-за облаков, янтарными всполохами окрасили верхушки гор и деревьев, прочертили огненными полосами луга и поля.       Он едва не задохнулся от восторга. Он полной грудью вдыхал и выдыхал воздух, по его телу пробегала дрожь предвкушения, кулаки машинально сжались так, что побелели и без того бледные костяшки пальцев. Он ждал – и этот миг настал. Солнце коснулось наконец своим благословенным лучом его босых ног, скользнуло по коленям, потрогало сжатые кулаки, лизнуло шею и наконец тепло выдохнуло ему в лицо. Прохладную кожу согрело незнакомое прежде тепло – и он едва не закричал от счастья.       «Вы все так не любите солнце! Вы… вы боитесь его! А я – нет! Я смог! Я добрался до него, не испугался! И оно подарило мне свет и тепло!»       Но тепло было лишь минуту-другую. Потом стало жарко, душно, неприятно. В чем дело? Когда столь приятное ощущение успело смениться на столь противное? Он перестал улыбаться, нахмурился, сурово взглянул на солнце. Кулаки его сжались вновь, но на этот раз уже не от предвкушения и восторга, а от непонимания и нарастающего в глубине души недовольства. Зрачки его сузились, зеленые глаза полыхнули недобрым янтарным светом. А кожу тем временем жгло все сильнее. Ее испещрили нездоровые покраснения, она начала шелушиться и неприятно зудеть, а кое-где даже покрылась едва-заметными трещинками. И тогда…       – Харвимун!       Он услышал знакомый окрик снизу, преисполненный суровости и в то же время волнения, но даже не подумал обернуться. Он испепелял взглядом солнце. Солнце испепеляло его. Но почему? Почему оно с ним так поступило? Он оскалил маленькие белоснежные клыки и тихо зашипел. В его груди плескались обида, злоба и разочарование. А еще боль – моральная и физическая. А ведь он и не думал, что оказаться отвергнутым солнцем – так же, как и все остальные! – может быть настолько невыносимо.       – Харвимун! – Вновь этот окрик. – Немедленно спускайся вниз, ты, глупый ребенок! Обгоришь ведь! Спускайся, кому сказала!       И Харвимун в конце концов повиновался. Бросил еще один суровый и обиженный взгляд на солнце, будто надеясь, что это что-то изменит, фыркнул и повернулся к нему спиной – а оно тут же немилосердно принялось жечь его уши. Уходить не хотелось, потому что Харвимун не любил проигрывать, не любил оставаться в дураках. Но как справиться с солнцем, он не знал.       «Пока что, – мстительно прошипел он себе под нос. – Однажды я с тобой поквитаюсь. Посмотрим, что ты скажешь, когда я приду сюда еще раз. А потом еще! И еще! И еще! Я покажу тебе, каково это – игнорировать мое восхищение!»       И он принялся неохотно спускаться обратно по стене. Только ступив в блаженную тень за замком, Харвимун понял, насколько ему все это время было больно. Он сморщился и стиснул зубы, лишь бы не издать ни звука. Кожа горела адским огнем, чесалась и зудела, словно у прокаженного. Более того, начали слезиться глаза, пытаясь вновь увлажнить поврежденную оболочку, а волосы, казалось, стали ломкими, как ветки на сухом мертвом дереве. Вот же дурацкое солнце! Ну зачем так делать?       Внизу его, разумеется, ждала госпожа Аньяра – кто же еще. А вместе с ней – несколько юных вампиров, ровесников Харвимуна. Все они неотрывно следили за тем, как он спускается по стене, шептались и посмеивались в его адрес. Харвимун выдал им в ответ свою дерзкую улыбку-оскал и постарался как можно эффектнее спрыгнуть со стены, приземлившись прямо перед Аньярой. Правда, из-за поврежденной кожи, вышло у него это слегка неловко и как-то даже болезненно, и юные вампиры вновь не удержались от смеха. Харвимун лишь насмешливо фыркнул. Он знал, что товарищи смеялись над ним не всерьез – просто при Аньяре они не могли никак иначе выразить ему свое расположение и восхищение. Конечно, когда госпожа удалится, все они накинутся на него с расспросами типа «Ну, и как это было? Очень больно? Солнце и правда тебя даже не заметило?» Но все это будет потом, а пока что…       – Сколько раз тебе было сказано, чтобы ты не лазил на эту крышу? Удивительно, что в этот раз тебя никто не остановил прежде, чем ты попал под солнечные лучи! Иногда мне вообще кажется, что было бы проще оставить тебя там пожариться на солнцепеке денек-другой! Посмотри на себя. Сколько, по-твоему, понадобится энергии твоего тела и человеческой крови, чтобы вылечить твою кожу? Мне придется… А знаешь-ка, что? Не дам я тебе никаких снадобий! Сам будешь выздоравливать – и это послужит тебе хорошим уроком.       Аньяра закончила свою тираду, а затем крепко взяла Харвимуна за руку и подтащила к остальным детям.       – Видели? Для вас это тоже пусть будет лишним предупреждением. Даже взрослые вампиры не выходят на солнце без особого снаряжения, да и то только при острой необходимости. А такие, как вы, еще неокрепшие, и вовсе должны держаться тени или пасмурной погоды. Вам ясно? Ясно, я спрашиваю?       Юнцы вовсю закивали, а Харвимун лишь крепче стиснул зубы. Аньяра продолжала крепко сжимать его запястье – и от этого кожа болела так, что и словами не описать. Казалось, она вот-вот слезет с его костей вместе с мясом, но и после этого не перестанет жечь. А еще, пока госпожа говорила, Харвимун увидел у ворот замка, в тени, чью-то незнакомую фигуру. Он попытался вспомнить этого мальчишку и его имя, но боль мешала ему мыслить ясно.       Тут Аньяра взглянула на Харвимуна и поняла наконец, что тому больно. Каким-то поспешным и немного виноватым движением она отпустила его запястье и еще раз оглядела мальчика с ног до головы. Недовольство в ее взгляде постепенно сменялось сочувствием или чем-то вроде того. Все-таки долго злиться она никогда не умела – ни на Харвимуна, ни на кого-либо еще из младших.       – Сегодня вечером все вы отправитесь на охоту, – деловито перевела тему Аньяра. – Даже ты Харвимун. И только попробуй быть не в состоянии этого сделать. Как вы знаете, люди опять слишком далеко забрались в наши владения, а потому у нас вполне есть право слегка поумерить их пыл.       Под одобрительные поддакивания молодежи она еще раз объяснила им ситуацию и подвела итоги. А когда юные вампиры ушли в замок или на площадку для тренировок в тени, она вновь взглянула на Харвимуна.       – Переоденься. И обработай все же свои ожоги, а то на тебя смотреть больно. К вечеру ты должен выглядеть и чувствовать себя как можно лучше.       – Я обойдусь без снадобий, – фыркнул Харвимун, смело глядя госпоже в глаза. – Эти раны сами появились – вот пусть сами и заживают. Я не проиграю какому-то проклятому солнцу!       – Харвимун… – Аньяра посмотрела на него с такой теплотой, что мальчишке стало неловко. – Ты просто безнадежен.       Харвимун непонимающе моргнул. Что? Что она хочет этим сказать?       Увидев его замешательство, Аньяра опомнилась и покачала головой.       – Я хотела сказать – неисправим. Ты неисправим. В тебе столько энергии, света и желания противостоять нашим издревле сложившимся устоям… Как бы это не обернулось для тебя чем-нибудь нехорошим. Пойми, мы такие, какие мы есть. Наши гены не такие, как у людей, пусть мы и очень похожи. Именно из-за этого мы можем то, чего не могут они, а они могут то, чего не можем мы.       – Мы же их едим, – презрительно произнес Харвимун. – Как ты вообще можешь нас сравнивать?       Аньяра лукаво улыбнулась ему.       – Даже к еде нужно относиться с должным уважением. Помни об этом.       Харвимун улыбнулся ей в ответ, но понять и принять ее слов не мог. Возможно, он был для этого еще слишком юн и необуздан, а может, ему просто это было не дано. Единственное, что ему точно было ясно, так это то, что все здесь мыслят совершенно не так, как мыслит он сам. Хотя насчет некоторых он еще не был окончательно уверен. Вот, например, этот мальчик-вампир у ворот… Одет прилично, но неприметно, густые темные волосы слегка вьются и пушатся, как у черного барашка, исподлобья смотрят спокойные рыжеватые глаза…       Харвимун поморщился. Цвет этих глаз напомнил ему солнечные лучи, так жестоко поступившие с ним недавно.       – Чего уставился? – шикнул он, бросив ответный дерзкий взгляд на мальчика, а затем демонстративно отвернулся, зашагав вслед за Аньярой, уже уходившей в сторону замка.       Однако боль от ожогов начала постепенно отступать, а обида и злоба на солнце и вовсе съежились и забились до поры до времени куда-то вглубь его души, и поэтому к Харвимуну вновь начала возвращаться его привычная насмешливость и беспечность. Он нагнал Аньяру у самого входа в замок и окликнул ее.       – Как зовут того мальчишку у ворот?       Госпожа сначала обернулась к Харвимуну, а затем глянула куда-то за него.       – А, это Альберт. Недавно переехал в наш замок из соседнего особняка.       – И чего от нас надо этой солнечноглазке? – фыркнул Харвимун, посмеиваясь с собственной шутки.       – Солнечноглазке? – Аньяра улыбнулась. – Скажешь тоже. Но его отправили к нам не просто так, а потому, что его родителей… больше нет. У него такая же судьба, как и у тебя, и у всех остальных в этом замке.       Улыбка Харвимуна померкла, и он обернулся, вновь разглядывая Альберта. Тот невозмутимо смотрел прямо ему в глаза, а потом вдруг вытащил из кармана что-то круглое и зеленое и принялся это есть. У Харвимуна чуть глаза на лоб не полезли от удивления.       – Что он делает? Что это за еда?       – Кажется, это называется «яблоко». – И кажется, Аньяра была в не меньшем замешательстве, чем он сам.       Какое-то время Харвимун с госпожой стояли и смотрели, как Альберт ест «яблоко», а Альберт смотрел на них. Затем он первым отлепился от ворот и неторопливо углубился в еще более густую тень, где сел на скамейку и принялся что-то читать. Харвимун проследил за каждым его действием, за каждым его шагом, а потом повел плечами и вошел наконец в прохладный мрак замка. На языке у него вертелся вопрос.       – Это сделали люди? – спросил он, прежде чем свернуть в свою комнату.       – Что?       – Его – и всех нас – родителей лишили люди?       Аньяра глубоко вздохнула и слегка покачнулась на месте.       – Да. Почти со всеми вами это сделали они, Харвимун.