II
29 июня 2021 г., 23:18
Алое солнце с земли иссушает алые символы смерти. Звезды срываются с трав, уносясь в небеса. В мареве жарком тускнеет блеск изумрудов прекрасных. Там, за рассветом, скрывается вечная тьма. Тело становится пылью, осколками звездными, Адскую боль и страдания перетерпев. В космос возносится тихо душа одинокая – Там ей не встретить уже ни своих, ни чужих. Снится усопшим ничто, пустота бестелесная. А мертвеца на земле оживляет судьба. Дарит ему беспросветную тьму одиночества, Жизнью без смысла улыбку кривит на устах.
Харвимун ясно ощущает, как лесная почва холодит его босые ступни, как воздух, пахнущий дождем, оседает на его коже влажным паром, как замирают в чаще леса звери и птицы, напуганные его присутствием, боясь пошевелиться, издать хоть малейший звук, тем самым обнаружив себя. Но более всего внимание его сосредоточено на пульсации чужой крови под его пальцами, пульсации человеческих вен и сосудов под нежной кожей. Тело молодой девушки в его руках обмякло и побелело, она в обмороке, но все еще жива, ресницы ее едва заметно подрагивают, чуть раздуваются от дыхания ноздри. Харвимун чувствует запах ее кожи, ее крови. Аромат ее страха уже успел выветриться, а потому и он сам начинает успокаиваться. Трепет выслеживания и горячка погони постепенно отпускают его, зрачки зеленых глаз чуть сужаются, возвращаясь к своему обычному состоянию, дыхание выравнивается, по коже перестают бегать мурашки. Ощущение впивающей в спину коры дерева, к которому он прислонился, отрезвляет. Он уже успел насытиться своей добычей и теперь делает последний глоток столь желанной крови, сначала так бурно и горячо пульсировавшей, а теперь бегущей спокойно и ровно, даже, пожалуй, слишком медленно. В последний раз вдохнув аромат своей добычи и едва коснувшись клыками ее кожи, Харвимун нежно проводит языком по ранкам от собственного укуса – привычка, появившаяся у него еще с незапамятным времен. На одежде у него и даже на губах нет ни единой алой капельки – так он аккуратен во время своей трапезы, но языком по губам он все же проводит – смакует последние нотки ни с чем несравнимого вкуса. Никакая другая пища не нужна ему, ни на какие человеческие яства не променял бы он свою любимую человеческую кровь. А люди пусть питаются самыми лучшими дарами природы, от коих сами будут становиться лишь вкуснее. Слегка небрежно, но все же мягко уложив девушку на лесную землю, он выпрямляется и более уже не смотрит на нее, ему больше не интересна ни она, ни ее дальнейшая судьба. Харвимун делает шаг в сторону дома – и разум его окончательно проясняется. Снова туда. Снова в свой одинокий замкнутый мир. Это был один из тех моментов, когда он невероятно четко осознавал, что ему принадлежит целая вселенная, но вселенная эта давит на него четырьмя стенами холодной и сырой темницы, в которую едва ли проникает хоть единый лучик теплого света. Свет. В синих тенях и тумане могучего леса пшеничные волосы Харвимуна, что должны сиять золотом, и его ясные глаза, что должны светиться изумрудами, блекнут, затухают, меркнут. Он сам становится похож на бесплотную тень, чей-то сон, мимолетную мысль, видение. И тлеющие угли горечи вновь вспыхивают в душе Харвимуна при мысли об этом, холодное разочарование скользким змеем ворочается где-то у него под сердцем, недовольство кривит его бледные губы, искажает его красивое лицо. Ему хочется бежать, пусть даже он знает, что это бесполезно, бессмысленно. Но хочется. И он срывается с места, беззвучно отрывая прохладные стопы от сырой земли, тенью несется меж темными стволами деревьев, рассекая воздух, нечаянно сбивая с пути ночных мотыльков, разрывая серебристые нити паутин, едва касаясь пальцами ног усыпавших землю сосновых игл и птичьих перьев. Он не заботится о том, будет ли его слышно обитателям леса, он не боится дышать мощно и глубоко, он не боится наконец закричать. Потому что ему хочется услышать свой крик. И потому что в тайне он все-таки надеется, что его услышит хоть кто-нибудь еще. Он не признается в этом ни себе, ни тем более кому либо еще. Желать быть услышанным – это безнадежная глупость и непозволительная роскошь. Для вампира. Но он кричит, срывая голос, и в его крике тьма, бездонное, древнейшее отчаяние, ярость непокоренного, но привыкшего, едкая горечь памяти о былом и в самой глубине – едва уловимые ноты призыва, крика о помощи, стона умирающего, что просто так умереть не может. Вампир не так далек от человека, как это может показаться на первый взгляд. А в непреодолимой тяге к себеподобным между ними и вовсе нет никакой разницы. Харвимун взбирается по стене замка, цепляясь пальцами за выступы и щербинки в каменной кладке. Кровь на руках, благо, засохла и пальцы не скользят. Кругом неимоверная тишина и только остатки его металлических доспехов иногда тихонько звякают, соприкасаясь с каменной стеной. Густая чернильная тень стекает по камням, сочась между его пальцами, и лужей растекается по земле, заполняя собой контуры замка. Ни единого дуновения ветра. Кожа на лице Харвимуна, в том месте, где к ней прилип клок волос с запекшейся кровью, едва ощутимо зудит. Последний рывок – он цепляется за край крыши, подтягивается, взбираясь на пологую вершину башни. Здесь ощущается наконец первое легкое дуновение ветерка, ароматы сухой земли, сена и восходящего солнца щекочут нос, заглушают на время другие запахи, тяжелые и душные, тошнотворные, обволакивающие язык и навсегда поселившиеся в обонятельных рецепторах. Обычно запах крови приятно волнует Харвимуна, но сейчас… Кровь мертвых людей его не влечет. А кровь мертвых вампиров ему и вовсе противна. Эти запахи смешиваются между собой и проникают в него, но он отгораживается от них, отказывается принимать их всерьез. Восходящее солнце. Краешек янтарного огненного круга уже показался из-за холмов, его первые лучи уже заливают золотом поля и леса, развеивают окутывающий их сырой туман. Когда-то Харвимун, еще ребенком, стоял здесь, на этой крыше, встречая рассвет с дерзкой улыбкой на лице, готовясь познакомится с солнцем, поразить его своей смелостью, а затем спускался вниз – отвергнутый, рассерженный, еще не веривший в своей поражение, но уже как следует обожженный… Сейчас он не удостаивает это солнце даже взглядом. Он садится на край крыши, спиной к нему, и устремляет взгляд на раскинувшееся перед замком поле. Поле битвы. Солнце еще не успело проникнуть в эту своеобразную ложбину в земле. Серо-бурая масса тел лежит там, в бледной пелене тумана, и Харвимун не чувствует среди них живых. Там люди и вампиры лежат вперемешку, пронзенные мечами, копьями и стрелами с алмазными наконечниками, разорванные когтями, с выпущенными внутренностями, с разбитыми головами, в лужах собственной крови. Уже не понять, где вампир, а где человек. На самом деле, вампиров там не так уж и много, но чтобы убить их всех, людей понадобилось куда больше. Всех… Глаза Харвимуна пусты, но на губах его играет странная полуулыбка. Мыслями он все еще там, на поле, пронзает человеческие тела, рвет их, исполненный ярости, залитый кровью – своей и чужой, ослепший от гнева на этих жалких низших тварей, посмевших посягнуть на право существования его рода, принесших с собой это поганое оружие, проданное им погаными охотниками на вампиров… В пылу битвы он не видел, как скрывались среди деревьев сначала одна тень, затем вторая – вампиры, покинувшие поле сражения. А потому считал себя единственным выжившим. Именно эта мысль застыла сейчас в его разуме, именно она отражается на его лице. Он продолжает неподвижно сидеть на крыше, а солнце поднимается позади него, неминуемо касается его своими беспристрастными лучами. Затылком Харвимун начинает ощущать неприятное жжение, тыльная сторона его ладони, освещенная солнцем, начинает краснеть. Но он все так же неподвижен, не делает даже попытки отодвинуть руку в тень. Порезы на плече и бедре, возле самой кромки доспеха, жжет куда сильнее, от запекшейся было крови начинает подниматься пока еще едва заметный пар. Боль адская, но Харвимун едва ли ее замечает. Он не ощущает себя в собственном теле, он кажется самому себе незнакомцем, чужим. Разум Харвимуна чего-то напряженно ждет. Он сам едва ли осознает, чего именно, но вот… Лучи солнца наконец достигают низины, уничтожая последние клочья тумана. Они медленно спускаются вниз, заползая в каждую щербинку в окровавленной земле, просачиваясь между каждой истоптанной травинкой. И наконец касаются тел. С мертвыми людьми ничего не происходит, до них нет дела ни солнцу, ни Харвимуну. Но вот тела мертвых вампиров… Первые пару минут с ними тоже ничего не происходит, но потом начинается это. Настоящая смерть. Глаза Харвимуна странно вспыхивают, когда вампирская кровь начинает беззвучно обращаться в пар и устремляется в небеса. Она не впитается в землю вместе с человеческой, нет. Затем тела и части тел вампиров начинают буквально поджариваться в беспощадных солнечных лучах, слой за слоем – кожа, сосуды, жилы, мясо, даже кости – они медленно, но неотвратимо обращаются в уголь, пепел, а затем в мельчайшие частицы, что мгновенно подхватывает и уносит прочь даже легчайший ветерок. Частицы эти вовсе не серы, как полагается пеплу, они странно блестят на солнце, словно мириады микроскопических звезд. Достойные ли это похороны для вампира? Не стоило ли отыскать и похоронить как должно хотя бы самых близких? Харвимун об этом не думает. Он думает лишь о том, что вот-вот уйдет вместе с ними, и боль собственной горящей на солнце плоти вызывает в нем лишь странное злобное облегчение, горькую радость, бешеное желание – чувства противоположные друг другу, но слившиеся в эти минуты воедино, спутавшиеся в какой-то непостижимый узел, стягивающий мозг Харвимуна – и расширяющий его сосуды, собирающий в одно целое его мысли – и разрывающий его душу. В едином порыве он выпрямляется вдруг во весь рост, стоя на самом краю крыши. От резкого движения его ссохшаяся и стянувшаяся на руках и на затылке кожа трескается, обнажая следующий слой телесных покровов, но Харвимуну плевать. Он оборачивается лицом прямо к солнцу, когда-то давно отвергнувшему его. Он проклинает людей – добычу, ненавидевшую и восставшую против него. Он скорбит по вампирам, оставившим его. Он предан и одинок, он еще не осознает этих чувств, еще не признается себе в них, но они уже обжигают его куда больнее солнечных лучей. И лучи эти для него сейчас – спасение. Он ждет невероятно долго, но очень терпеливо. В полной тишине. И вот наконец кожа на его лице начинает обгорать, его прекрасные глаза сохнут, покрываясь пеленой, почти переставая видеть, его волосы иссушаются, становясь ломкими, его ногти слоятся. Ему становится тяжело дышать носом и он дышит приоткрытым ртом, чувствуя, что сгорает теперь и снаружи, и изнутри. Время идет и солнце поднимается все выше, и кожа под его одеждой и доспехами тоже начинает гореть. Он не кричит, но едва слышно стонет, не способный контролировать этот звук. Умирать от солнца – процесс долгий, но он готов ждать сколько угодно. Желание жить молчит в его разуме, в его сердце. Странное отупение и непричастность к происходящему завладевают им. В остатках его некогда красивой улыбки осознание – никто не придет за ним, мир отвергает его, бессмертие в одиночестве и без смысла жизни бесполезно. Он пытается стоять до последнего, но ноги его вскоре подкашиваются, он падает на колени, ощущая, как трескаются под остатками плоти его коленные чашечки. Он ищет опору руками – крыша под ним уже начинает нагреваться, но он этого уже не чувствует, кожи у него больше нет. Ориентируясь лишь по солнечному жару, он пытается держать голову выше. Он не видит, как в остатках тени, отбрасываемой замком, возникает чья-то фигура. Как фигура эта на какое-то время замирает, осознавая, что здесь произошло – и что происходит сейчас. Заметив Харвимуна на крыше и не смея тратить время попусту, фигура плавно срывается с места и вскоре уже оказывается на крыше рядом с ним. Защищаясь от солнца, но все же не боясь немного обгореть, фигура подхватывает его изуродованное солнцем тело и спешит с ним вниз, в спасительную тень. Харвимун уже не ощущает чужих рук на своем теле – лишь невесомость.
