Никита́

Эпилог Но всё было иначе раньше. И при этом — раньше — всё было то же самое, что и сейчас. Тогда, уже много лет назад, у Сороки всё так же не было настоящего. Он продал его, он его растерял. Как и сейчас, тогда он любил те же самые чипсы. Чтобы не выходить из дома несколько дней, Сорока покупал их заранее и ел в полной темноте, стряхивая крошки на стол. Его жизнь была всё такой же. Те же увлечения, та же форма очков. Дорога, по которой Сорока всегда возвращался домой. И всё же, когда Никита ещё не появилась в его жизни, всё было не так. Компьютер его был не таким быстрым, как сейчас. Ни один компьютер не был тогда быстрым, ни один телефон. Сороке приходилось работать на шумной, умирающей машине с некоторыми частями, изготовленными в «Альтере», потому что всё теперь делалось в «Альтере», уже несколько лет, а он не мог позволить себе что-либо ещё. Кроме этого, Сороке приходилось рассылать бессмысленно пустое резюме, в котором он ничем не мог похвастаться. Совершенно ничем. Только цифрой собственных долгов. Когда его приняли, только совсем не на место его мечты, Сорока даже как-то успокоился. Почва появилась под ногами, твёрдый и непоколебимый пол в душном офисе на шестнадцатом этаже, который раскаливался летом до того, что стабильно раз в месяц ломался очередной кондиционер. А потом всё завертелось так быстро, что Сорока перестал отдавать себе отчёт. Чем он занимается, на что согласился? На что обрёк себя? Сначала Сорока думал, что это хорошая сделка. Но это оказалось хуже, чем возвращать государству кредит 25 лет. Пока Никита ещё не появилась в его жизни, Сороке жилось спокойнее, почти без перемен даже в самое тяжёлое для него время. Наконец, у Сороки был Раймундо. И Раймундо тоже говорил: да, приятель, ты по уши в дерьме, и я по уши в дерьме; прости меня, мол, за это. А Сорока вяло отмахивался и тянул: да ладно, чего уж тут. Мы сами виноваты, что полезли в это. Потому что они отлично знали, что может быть, а может быть и хуже. И худший сценарий ещё не разворачивался в тот день. В тот самый день, который Никита никогда не сможет уже вспомнить. Но который всегда будет держать в памяти Сорока, сколько будет жить. Сколько у него останется будущего, которое он не успел продать, и сколько будет повторять: Я делаю это для него. Я делаю это всё для Раймундо. Может быть, о нём это и было всё с самого начала. Об очередном неудачнике, об очередной дыре. О ране, которая никогда не затянется, будет гнить и пахнуть сладко и болезненно. Раймундо знает, что ему при любом раскладе долго не протянуть. Он только делает вид, что шутит про верёвку и про мыло. Ты ведь подсадишь меня, Сорока? Зачем мне тогда табуретка, да? А на самом деле это единственная мысль, которая успокаивает Раймундо перед сном. Ведь если что, у него всегда есть выход. Он этого Сороке уже не говорит, но сам Раймундо любит себе повторять услышанную где-то фразу, так и запавшую в память: если двери заперты, есть окно. Раймундо не говорит этого Сороке, потому что он не хочет его расстраивать. Он может быть сколько угодно жесток с ним, сколько угодно злиться и отталкивать от себя. Но расстраивать просто так… портить жизнь — нет, этого Раймундо не хочет. Он и так уже совершил непоправимое. Раймундо считает, что он страшный человек. В чём бы там Сорока ни винил себя, он всегда будет хуже. Они, выходит, негласно соревновались в том, кто дальше зайдёт. Я выбрал самую поехавшую психопатку для того, чтобы её освободили из тюрьмы. В самом деле? Ну да. Ладно, тогда я эту психопатку, кажется, теперь должен оберегать. Раймундо не удивился. Только уточнил, надолго ли. Сорока не знал. «Вообще-то мне дали отпуск на три недели. Видимо, вот настолько». Сорока отошёл на минутку. А когда вернулся, на столе уже стоял наполненный до краёв стакан, где виски было больше, чем колы. Если посмотреть на Раймундо, можно его пожалеть, можно подумать, что это он такой беспомощный. Но это совсем не так. Когда надо, ловкости ему не занимать. Сорока ничего не говорит, садится напротив Раймундо и послушно пододвигает к себе свой стакан. — Коваль такой мудак, — произносит Раймундо. Сорока соглашается и с этим. Он молчит, и почему-то так получается, что за это они и пьют. У Раймундо вкус своеобразный. Но Сорока не жалуется на то, как он это всё смешал. Он смаргивает выступившие слёзы и кладёт локти на стол. — Какая она, как думаешь? Сорока не может эту девчонку выбросить из головы. Он и не собирается это скрывать. Такое задание покрупнее тех, что ему давали раньше. Оно вообще крупнее всех поручений, что ему давали. Это нужно общаться с настоящим человеком, укрывать его у себя дома, следить за ним. Ждать дальнейших указаний и продолжать делать то, что ему ни скажут. Потому что иначе никак. Не просто какой-то человек: на её счету было несколько смертей. И вот такая по размеру преступная история и медицинские записи. Раймундо особо это не показывал. Но явно было, что он новости не обрадовался. Как и всегда, Раймундо был недоволен. Раздражение, которое он старательно пытался перебить вкусом своего дрянного коктейля, сотрясало воздух, и это становилось ощутимее, чем ближе ты к Раймундо приближался. А Сорока ведь был совсем рядом. Между их руками расстояние ведь совсем ничего. Пустышка. Им нечего стесняться, нечего скрывать: они не такие уже давно. — Я думаю, что из неё вышла бы неплохая шлюха. Раймундо не совсем честен с ним, но Сорока даже не морщится. — Да? Но ты ведь её тоже выбирал, ты сам мне это говорил. — Да, я выбирал. Но это как… Тупое сравнение, знаю. — Что? — Это как с детьми. Ты ведь тоже никогда не можешь угадать, что из ребёнка получится, когда он вырастет. То, какой он в детстве, чему ты его учишь, это ещё совсем ничего не значит. Нет, это совсем не тупое сравнение. Это оно и есть. Сорока задумывается о том, что эта психопатка — она и правда ребёнок для них всех сейчас. Эксперимент. То, что из неё вырастет, это не только от них зависит, от всех тех людей, что стоят за её обучением, за её подготовкой. Это зависит и от неё самой. Если что-то пойдёт не так, Сорока не сомневается: Август при первом удобном случае выбросит её и даже не позаботится о том, чтобы она обязательно закончит свои дни в тюрьме. Зачем ему эта лишняя головная боль? Сорока, если честно, Августа пока что раз в жизни видел. И это была самая неприятная на его большом опыте неприятностей и разочарований встреча. И она же Сороку больше остальных сбила с толку. Кто? Этот? Ничего удивительно, что Август предпочитал, чтобы другие за него всякие задания выполняли, нанимали людей, общались с ними, вбивали в голову эти его «никаких вопросов» и прочие правила, которые ни для кого ещё не были правилами. Августа просто невозможно принять всерьёз. И при этом всё ещё становится страшно. — Кажется, это не так уж и сложно, — начал опять Сорока: — Посидеть с ней пару недель дома, провести немного времени. — Да уж, в этом ты хорош, — сказал Раймундо не без насмешки. За правду не обижаются. На друзей тоже. На настоящих друзей, конечно. Хотя Сорока пока что Раймундо знал не так хорошо, не так долго. Но он уже чувствовал, что это всё не так, как обычно бывает. Это не по правилам. Это не такого рода дружба. А, может, это и совсем не она. — Ну правда. Это не выглядит опасным. И она никого за то время, что она на свободе, не убивала… — Да, но она много чего ещё делала. Сорока предположил: — Хочешь сказать, мне нужно быть осторожным? Раймундо ничего не собирается признавать. Он нервно мотает головой и закатывает глаза. — Пф-ф. Я этого не говорил. — Да ладно. Конечно я буду осторожным. Если уж я тебя терпеть отлично научился, с ней будет не сложнее, — миролюбиво заключает Сорока. Раймундо фыркает снова, тащит пальцами коробку с сигаретами — он пока ещё не пристрастился к сигарам, не понял их прелесть, — и достаёт одну. — Зажигалка, — требует Раймундо. Ему всё ещё нужно напоминать об этом Сороке. Тот быстро подхватывает, помогает ему закурить. И потом, когда Раймундо предлагает, сам делает пару затяжек, но не особенно охотно. Сорока старается особенно не вдыхать, но голова всё равно быстро начинает кружиться. У Раймундо вкус своеобразный, а ещё ядрёные сигареты, которые у него всегда с собой. — Какая же дрянь… — не удержался Сорока, кашлянул и передал сигарету Раймундо обратно. — Знаешь, что он мне пообещал? Как думаешь, херня? — Кто? Раймундо не ответил и продолжил: — Что когда я всем отплачу, то он меня лично обеспечит курсом терапии в какой-то крутой швейцарской клинике. Будто бы это меня спасёт. Иногда создавалось впечатление, что он на самом деле говорил сам с собой. — Ты можешь туда поехать самостоятельно, если захочешь. — И опять застрять в долгах? Оно того не стоит. Мне никогда уже снова не начать ходить. И никакое лекарство, никакая терапия это не изменят. — Откуда ты это знаешь? — спрашивает Сорока. Мало ли что Раймундо знает: если бы столько же знал Сорока, он таких тупых вопросов не задавал. Но тут он ничего не может поделать. Сорока ещё много лет будет оставаться таким. Раймундо может пять раз за это время успеть умереть, и это всё равно не изменит главного: Сороку, который на что-то ещё будет надеяться, где-то утешать себя, где-то немного врать. И пускай. В этой сплошь угробленной ими двумя жизни есть место для ищущего свои плюсы Сороку, который не умеет по-настоящему держать на кого-то злобу. Он просто на это не способен. Все отрицательные эмоции перепали Раймундо, и он на это тоже не жаловался. Август Коваль, может, и мудак, но и он тоже не лучше. Поэтому для себя Раймундо лучшей доли и не ищет. Поэтому в Швейцарию он переедет потом, но в клинику так никогда не попадёт. Раймундо останется в своей новой квартирке и будет и дальше прожигать пеплом ковёр и ждать, когда придёт за ним его смерть. Там он её и встретит: ровно так, как Раймундо и планировал. Так же жалко и так же никчёмно. Он мог бы, конечно, сбежать. Он много что мог сделать. Он мог бы до сих пор жить. Но принесло бы ему это какое-то счастье? Понравилось бы Раймундо что-то из того, что бы он увидел? Нет. Поэтому Раймундо допивает всё до капли и больше ни Сороке, ни себе, не наливает. — Честно, я думаю, что… Это моё личное мнение. Моё мнение, и всё тут, — говорит Сорока. Раймундо кивает, мол, продолжай, с твоим мнением я как-нибудь справлюсь, но это не значит, что я согласен с ним, ну нет, обойдёшься. — Я думаю, что всё-таки в ней есть что-то… человечное. Это не значит, что она правда когда-то будет правильно поступать, жалеть, хотя бы иногда. Пару раз на неё это снизойдёт, всё, достаточно. Нет, я немного не об этом… Раймундо ещё тянется к пачке. В последнее время сигареты быстрее уходят, чем ему кажется. Сорока помогает с зажигалкой опять. — Все мы заслуживаем какого-то сочувствия, какого-то понимания, — он продолжает. — Даже за её историей кроется такое, на что можно потом сказать: чёрт, я ведь поступил бы точно так же. А как ещё? Иногда обстоятельства нам не оставляют выбора. Окно, думает Раймундо. Если заперты двери, если ты такой же калека, как я, и не можешь эти двери выбить, есть окно. — Поэтому, наверное, мне даже интересно с ней пообщаться. Может, я что-то нащупаю. Может, и нет, я не настаиваю, конечно, просто мнение… Раймундо кивает. Не нужно развивать одну и ту же мысль снова, он ведь не кретин. — Ну, что думаешь? Не успевает Сорока это произнести, как его телефон звонит. Но кто-то быстро сбрасывает. Он срывается с места, немного пошатывается, но вполне держит себя в руках и на ногах. — Чёрт, чёрт, она же скоро будет. Я чуть не забыл… Уже десять вечера… Сорока хватается за голову, трёт голову, сбивая набок очки, и Раймундо знает, что для него это значит. В каком-то роде, для них обоих. Значит, он не шутил. Никакой выдумки: он с этой психопаткой действительно встречается сегодня в первый раз. — Ты хочешь знать, что я думаю? Ну, я думаю, что это всё херня. Полная херня. Сказав так, Раймундо перечеркнул, ни меньше, ни больше, всё, что Сорока до этого сказал. Одним единственным словом. Не было больше ничего: ни мнения Сороки, ни его предчувствия. Если бы у него было время, он бы остановился, подумал об этом ещё и сказал бы что-то наверняка. Но у Сороки этого времени больше не было. Ему нужно спасать Раймундо, а не болтать. — Бери свои сигареты. Задняя дверь во двор. Быстро! — скомандовал он и сам сгрёб вещи Раймундо со стола и покатил его по комнате. — Что, не хочешь меня со своей новой подружкой знакомить? — Раймундо скрипуче рассмеялся и стряхнул куда-то на пол свою сигарету. — Пожалуйста, тебе лучше сматываться… Тебе нельзя здесь находиться. — Да что ты? Раймундо во дворе уже сам взял управление над собой и своими двумя колёсами. — Когда она начнёт тебя убивать, напиши мне. Чтобы я зря в другой день не тащился. — Обязательно, — пообещал Сорока. — А бутылку виски вынесешь? — Уже некогда… — Бывай тогда. Раймундо развернулся. Сорока успел бросить вслед, пока не забыл: — Я всё ещё жду, когда ты вернёшь мне мой диск! — А я жду, когда ты поумнеешь, — ответил в том же духе Раймундо. Сорока только покачал головой и прикрыл дверь. Что значило — никогда. Сорока среагировал быстро. И это хорошо, потому что стоило только ему смести грязную посуду со стола и спрятать виски, в дверь позвонили. Сорока не испугался, он был к этому готов, но сердце всё равно ёкнуло. Он так и застыл. Когда зазвонили во второй раз, уже нетерпеливо, Сорока наконец тронулся, торопливо поправляя что-то на ходу. Пригладил волосы, подтянул очки на переносице. Даже успел посмотреть на себя в зеркало перед тем, как открыть входную дверь. Но Сорока это сделал не за тем, чтобы оценить то, как выглядит. Ещё одно ощущение не покидало его. Что когда он посмотрит в зеркало в следующий раз, он уже будет немного не прежним. Сорока доверчиво распахивает дверь во всю. Он уже готов, что на порог его дома приходят как к самим себе. И что он просто выполняет роль дворецкого, открывая и закрывая эту самую дверь. Сорока ждёт, что вот сейчас она ворвётся, как и все, ещё и сметёт его. Натворит что-нибудь обязательно. Он почти что жмурится: мало ли, именно так в первый раз вести себя и надо. Сорока ждёт и ждёт, но никто всё ещё не заходит. Он удивлённо оглядывается и открывает дверь ещё шире. Неужели она не понимает? Заходи. — Заходи, — говорит Сорока вслух и пятится. Это он делает уже не по своей воле. Впервые что-то не соотносится в его картине мире. Не переворачивает всё с ног на голову, но… Не сходится. Не хочет — и всё. Сорока смаргивает упорно слезящиеся глаза и думает: может, ей нужно свет включить? Почему она медлит? Её-то Сорока видел отлично. Чего ей, главное, ждать? А она ждёт. Заправляет сначала за уши волосы. А те такого грязного цвета, будто никто их недели две точно не мыл. Они грустно висят по обе стороны её лица. Сорока невольно поднимает глаза к небу: может быть, прошёл дождь, а они с Раймундо это даже не заметили? Когда он снова на неё смотрит, она тоже смотрит на него так, что по спине проходит холодок. И это не потому, что Сорока знает, что с таким же взглядом она смотрела на тех, кого она потом убила. Ему действительно не по себе — вообще без причины. У стоящей на пороге девушки, стоящей идеально в самой середине коврика, жалкий и промокший вид. Сорока готовился к другому. Готовился несколько дней. И теперь, неплохо так с Раймундо набравшись. А его изучают так… словно прошивают насквозь и теперь знают всё: что от него несёт горьким табаком, виски, собственной запущенностью и неисчерпаемой яростью Раймундо. Так и хочется извиниться за это всё и сказать: чёрт, это всё не то, чем кажется, честное слово, я не злюсь, это не от меня. Она прячет руки в карманах домашних штанов, подтирающих асфальт и лужи, и не достаёт их, хотя Сороку почему-то одновременно подмывает познакомиться именно таким способом. Он решает знакомиться, подаёт эту проклятую руку и говорит, как его зовут. И ждёт, когда она представится. Ну, как следовало бы это. А она скользит так же бессмысленно по протянутой руке, потом снова по Сороке. И только тогда заходит внутрь, даже не позаботившись сделать это так, чтобы его не задеть. Она крутит головой и изучает всё внутри. Сорока мельтешит рядом, что-то начинает рассказывать и показывать вокруг. Он очень неловкой, он знает это прекрасно. Но это уже часть его, не какой-то изъян. Сорока вообще очень гостеприимный, просто не всегда умеет это показать. Но сейчас он старается. Очень. Он старается, а сам подозрительно так на неё косится и спрашивает провидение: в чём подвох? Почему она кажется такой спокойной? Сорока готов взмолиться о помощи. Потому что он быстро исчерпывает все темы для разговоров, все объяснения, если ванная — там, её комната — в той же стороне. А на кухне они стоят прямо сейчас. И что делать дальше, Сорока просто не знает. Что делать, как налаживать контакт с убийцей в собственном доме, если ты до этого никогда не имел с ними дело? А то, что она молчит, это тоже нормально? Потом в какой-то момент она оборачивается. В руках её уже гроздь винограда. Между её зубами хрустит косточка; Сорока слышит это, когда она жуёт, и немного пугается, потому что тут же что-то в её лице значительно меняется. Но потом она отрывает виноград и ест ещё. И ещё. — А у меня нет имени, — признаётся она. Её английский так и растягивается во рту. Сорока сразу понимает, что раз так, с общением у них будут трудности. Он акцент Раймундо еле разбирал порой, а если теперь так же будет и в её случае… Но хорошо, что это просто три недели. Три. Если вычесть этот день и последний, оба неполные, то всего 19 дней. — Тогда тебе нужно выбрать его. Она передёргивает плечами, равнодушная и простая. Эти плечи проступают под майкой, и Сорока замечает, какие они ещё худые и смешные. Такими руками не душат людей. И ножом не протыкают. Да, размышляет он, работы у них будет много. Не заскучаешь. И тут же одёргивает себя: какая работа, если у них обоих 19 дней и точка! Хватит! — Знаешь, у меня есть идея. Она приподнимает брови. Ну да, если не хочет, она может не говорить. Сорока постепенно понимает и её жесты, и застывшую, не слишком развитую мимику. — Какой у тебя любимый фильм? Режиссёр? Она раз пожала плечами, второй. Задумчиво закинула в рот виноградину ненормальных размеров. — Нет… нет… нет ни одного. — Может быть, актёр? Актриса? Сорока не понимает, что с ней не так. И что это за односложные ответы. Но потом понимает, в чём дело, когда она говорит наконец: — Я не смотрю фильмы. Сорока не расстраивается. — Теперь будешь смотреть, — заключает он. Та только лоб напрягает лениво: — Зачем? — Люди делают это. Когда знакомятся, например. Чтобы лучше узнать друг друга. Чтобы фильм потом обсудить. Мы теперь тоже будем делать это. Сорока готов к страшному отпору. К ярости, даже если с этой яростью он раньше не был знаком. Но она тащит со стола что-то ещё из еды и послушно плюхается на диван, пока Сорока выбирает фильм. Они будут сидеть друг рядом с другом. Сорока просто поверить не может. Уже целых пятнадцать минут вместе и никакого происшествия. Где же подвох? Пускай предупредит его сразу, что ли. Сорока садится рядом, включает фильм. И объясняет, хотя не знает, будет ли полезна ей вся это информация: — Мне очень нравится Люк Бессон. Он режиссёр, и некоторые его фильмы… Особенно этот. Я выбрал его, потому что мне кажется, что с этой историей у нас есть много общего. И я думаю… Я думаю, он тебе тоже понравится. Раймундо перечеркнул одно его мнение. Но у него много ещё в запасе. И тот фильм, что Сорока включил, именно такой. «Её звали Никита». Совсем ещё ребёнок стоял у него на пороге, и это не было плохим сравнением. Много работы предстояло здесь, потом там. История повторялась снова. История, в которой всё рано или поздно возвращается к своему началу. 3 октября 2021