Свинец

      В доме Онегина, Ленский сидит на мягком диване с темно-бордовой обивкой и смотрит в окно, а точнее — в шторы. Сам хозяин дома уже с бутылкой плохого вина в руках сидит рядом с Владимиром на диване, повернутом спинкой к двери. Для того, чтобы опьянеть от такого низкого градуса нужно вылакать всю бутылку в одиночестве за раз, так что Онегин был более чем трезвый, но пьяный от любви. Он сидит близко-близко к объекту своего вожделения и смотрит на его бледное лицо с болезненным румянцем, запустив руку в мягкие черные волосы. Столько тоски во взгляде петербуржца можно сейчас увидеть, но Ленский слеп. Он сейчас думает о том, как бежать и что будет, если этого не сделать. В то же время он понимает, что делать ноги надо было много раньше, а сейчас не то, что поздно, а просто невозможно. — Почему ты так холоден ко мне? — Взгляд Онегина опустился на горлышко бутылки и Евгений изящно отпил немного, поморщившись.       "Действительно, почему же?!" — Ленский понимал весь абсурд, но сохранял относительное спокойствие. Онегин уже почти плакал. Опять, но Владимир не имел никакого желания выслушивать еще один сопливый скандальчик, а потому приобнял Евгения за плечо. Тот сразу же замолчал, и уставился круглыми глазами на брюнета. Из его глаз все же побежали слезы, а Владимир вздохнул и закатил глаза. Евгений отпил из бутылки ещё и посмотрел на потолок, не желая глотать. Потом Онегин еще задумчивее посмотрел на Ленского, запрокинувшего голову назад. Тот заметил пристальный взгляд соседа, и, осознав, что тот хочет сделать, быстро отодвинулся на другой конец дивана. Онегин разочарованно проглотил вино, бросив умоляющий взгляд на Владимира. Но тут же переменился в лице, и, не отпуская бутылки быстро подошел к Ленскому, вжавшемуся в диванчик. Евгений поставил одно колено между ног Владимира, уперевшись руками в диван по обе стороны от своей любви, отрезая путь к отступлению.       Ленский зажмурился, но ощущения от поцелуя были довольно приятны. У Евгения были на удивление мягкие губы, имевшие терпкий вкус самого сухого, которое удалось достать. Владимир, буквально сам того не осознавая, обвил руками тонкую талию Евгения. Голову кружило конкретно: ощущение того, что что-то страшное должно было случиться и случилось, оказавшись совсем не страшным, было восхитительно. Это как зайти в теплое помещение после долгой прогулки на сильном морозе. Ленский, убрав одну руку с талии Онегина, взял ей аккуратный подбородок последнего и запустил свой язык в его ротик, проводя кончиком языка по ровному ряду зубов партнера. Евгений этого точно не ожидал от Ленского и даже вздрогнул, приглушенно застонав. Когда воздуха стало мало, они отстранились друг от друга. Теперь плакал уже Ленский. Он несильно оттолкнул Онегина, даже скорее для видимости и чтобы показать свое отвращение. — Что я делаю?! Почему я это делаю? — Владимир в ужасе и как будто бы в оцепенении посмотрел на ошарашенного Онегина. “Какого черта творит этот Владимир?!". Они оба ничего не понимали. В глазах Ленского горело желание, но он боялся его. Его прочности и неправильности. Владимира трясло, на него было жалко смотреть. Онегин заново к нему пододвинулся и обнял парня, Ленский начал вяло сопротивляться, но в конце уткнулся в своего друга, все ещё всхлипывая — сколько соплей! Евгений горестно вздохнул: предлагать что-то такое Ленскому сейчас бесполезно и… Совестно. Его надо напоить чаем с афродизиаком и успокоить. — Владимир, в любви нет ничего плохого… — Но я не люблю, а увлекаюсь тобой. Ты слишком красивый и изящный, но ты пустой. Я не вижу в тебе никаких качеств, за которые можно любить! — А Ольгу… Ольгу за какие качества ты ее так любил? Их нет во мне? Я могу измениться под них! Или ты любил ее из-за того, что она… Женщина?.. — Молчи! Ты вообще не имеешь права о ней говорить! — Владимир зарылся рукой в волосы Евгения и сильно сжал, от чего Онегин болезненно зашипел. Ленский притянул Евгения за волосы и, с ненавистью, сказал, глядя в испуганные глаза петербуржца: — Не произноси имя моей Ольги своим грязным ртом, подонок. Я сижу здесь только из-за тебя. С радостью бы убил, да только руки пачкать не охота. Противно, — Ленский отпустил волосы Евгения. Тот сразу поник обиженно. Он понял, что ему просто повезло с внешностью. Он всегда считал себя недурной наружности, но не думал, что в нем больше ничего нет. Не за что любить… Идея с чаем и афродизиаком начала казалась ему не такой уж и бредовой. — То есть я тебя привлекаю, но чисто физически? — Именно. — Мне и этого хватит! — Онегин буквально выплюнул эти слова в лицо Владимиру. У того на лице четко читалось отвращение. Только физически? Близость без любви. Это так грязно! Как девка на одну ночь, но Онегин, черт бы его побрал, такой хорошенький и иллюзорно-тонкий. Да и жалко его. Почему бы и нет? Один раз живем!       Евгений с такой надеждой и тоской смотрел на Ленского. Словно щенок в холодную зиму на улице. Хочется обнять и забрать себе домой, но щенок-то с улицы, грязный и блохастый… — Если будешь себя хорошо вести, — Секунда напряжонного молчания, наполненного скептицизмом и недоумением Онегина, — Иди сюда, Женя, — Владимир призывно похлопал по своей коленке.       Евгений конкретно так залился краской. Владимир за очень долгое время впервые назвал его по имени. Это звучало непривычно для Евгения. Он не привык, что с ним общаются так по-простому. Да и он и не позволил бы другому ТАК с собой говорить. Но Владимир — неожиданно! — был исключением. Они оба сейчас были исключениями.       Онегин не понимал, как его угораздило влюбиться конкретно в этого человека. Ленский имел любовь всей своей жизни, был моложе, того же пола и с совершенно другим характером. Более импульсивный любит жизнь, хотя сам Онегин не питал к ней особо теплых чувств. Совсем не питал. Ленский же наслаждался всем. Даже сейчас он не отказывает себе в удовольствии, хоть его практически заставили сидеть на этом грешном диване. Онегин подумал, что именно потому то и влюбился: Ленский является отличным дополнением к страдальческой натуре Евгения.       Онегин послушался Ленского и опасливо придвинулся к нему. Все-таки в некоторые моменты Владимир переставал быть невинным мальчиком и становился достаточно жесток, так что сейчас Онегин немного побаивался: Ленский злой и раздражен, а заново терпеть издевательства над своими волосами у Евгения не было никакого желания. Но у него появилось впечатление, что он сейчас — жертва перед хищником. Причем сам пришел к хищнику, который его не пускал к себе. Усугублять ситуацию и то, что Ленский был абсолютно трезв и соображал сейчас. Он все запомнит и… Потом может быть все, что угодно. Онегин бледнел от одной мысли, когда думал, что же будет, если их "раскроют". И за что конкретно его, Онегина, будут порицать сильнее — за убийство Ольги или за связь с Ленским, который еще и младше. Не хорошо это все. Может вскочить, убежать и больше не возвращаться, потом всю оставшуюся жизнь прожить в муках. Это однозначно лучший вариант и план! Надежный, как швейцарские часы!       Евгений сел на колени к Ленскому, боясь взглянуть тому в глаза. Такого волнения бедный Онегин давно не испытывал: сердце быстро билось, отдавая неприятным шумом в голове; Евгений дрожал практически всем телом. — Успокойся, ты же этого сам хотел. Не думаю, что будет хуже, — Ленский хотел успокоить своего пантера, но вышло не очень. Владимир все еще считал жалкого человека на своих коленях другом, который просто заимел некоторые странности. В конце концов жизнь у всех разная и многие факторы влияют на развитие личности, а Ленский почти ничего не знал о прошлом Онегина, а поэтому постоянно метался от чувства ненависти к чувству сострадания. Ему казалось, что Евгений впринципе очень несчастный человек и пусть его хоть что-то порадует.       Ленский нежно погладил Онегина по коленке, последний же убедился, что сейчас будет больно, но одновременно очень хотел этого. Не боли, а близости. Хотя…       Онегин уже давно понял, что в его жизни никогда не будет романтики и той самой "волшебной и высокой" любви, которую превозносят авторы романов, что так любит Татьяна. Евгений понимал, что виноват он сам в своей участи, но измениться не мог, тем более до встречи с Владимиром он никогда не испытывал чего-то такого настолько застилающего реальность и рассудок нежным цветом, заставляющего видеть свою любовь идеальным существом, что когда-либо существовало на свете. Он резко захотел жить тихой жизнью, что никогда его не привлекала. Он в принципе захотел жить, стал хоть немного заинтересованным в происходящем. Но судьба рассудила иначе, окрасив все кровью, которая пусть и очень условно, но пролилась. Евгений решил, что опустить руки будет слишком низким поступком и ему понравилось чувство любви, а вот чувство безответной любви — нет. Евгений хотел не просто видеть Ленского, он хотел видеть его ВСЕГДА. Просто быть рядом, но Владимир сам не очень желал этого. Может ему нужно было время дать для того, чтобы приглядеться к Евгению? Онегин поставил свои интересы выше чувств Владимира и недоумевал, а что, собственно говоря, делает не так?       Евгений все же решил не терять свой шанс и заигрывающе посмотрел на Ленского, попадая к его губам своими снова. Ленский поумерил свой пыл и растягивал поцелуй. Медленно и нежно. Онегин же и думать забыл о своих переживаниях сразу же. Он, в отличии от Владимира, хотел сразу и всего, так что болезненно покусывал губы возлюбленного, от чего тот тихо шипел; не поддаваясь напору Онегина продолжал пробовать его мягкие губы на вкус, медленно проводить по его щеке языком, откровенно дразня своими медленными действиями и щупая упругую задницу. Онегин отстранился от Ленского, облизывая его губы. Владимир заметил нездоровый блеск в глазах Евгения, где читались явное желание и похоть.       Онегин пропал губам к шее Ленского. О да, петербуржец хотел чувствовать этот сладостный запах, растворяться в нем, забывая о себе, как о чем-то материальном и живом, полностью отторгаясь от мира, концентрируя все внимание только на своей, пусть и не очень высокой и платонической, но, все же, любви. Это не просто секундное чувство, зависящее от обстановки и настроения, нет. Это — состояние. Неизвестно, как долго можно быть в этом состоянии: может, всю жизнь, а можно завтра уже все забыть. Но можно ли тогда это назвать любовью, а не просто возбуждением? Это уже будет зависеть от человека. Влюбиться на секунду, чтобы получить только больше удовольствия или на очень долгое время. Только не обязательно любовь на длительное время будет глубже, чем мимолетная, вопреки мнению большинства.       Онегин уже стоял коленями на холодном мраморном полу, возясь с, как всегда, непослушной пуговицей на штанах Ленского, который уже был в нетерпении. Все-таки физиология — есть физиология. И то, что член партнера остается твердым — не значит, что вы ему нравитесь, просто у вас отлично получается делать минет. Но Евгений пользовался своей логикой, которая была логике нормальных людей неподвластна. — Ты можешь быстрее, мастер ртом работать? — Онегин покраснел. Ленский произнес последние слова с насмешкой, но должного эффекта это не произвело: голос сбился и получилось интонация человека, который терпеть не может больше ни секунды. — Ах, а вот не надо специально такие застежки на себя вешать! — Просто кто-то тут тупиковая ветвь эволюции… — Это ты на себя намекаешь? — Скоро я тебе профессионально ротик-то заткну, чтобы бреда не нес, дорогой, — Онегин выдохнул, преодолевая застежку, как финального босса в игре. Сначала он взял в свой горячий рот головку, при этом влюбленно смотря на Ленского. Евгений дразнил своего партнера, медленно насаживаясь на его член ртом, отодвигая языком крайнюю плоть, лаская им же головку. Онегин брал все глубже и глубже, обводя языком выступающие венки и ускоряя темп, пока не взял в рот целиком и полностью. Владимиру казалось, что у Евгения как минимум десять языков, это было шикарно. Евгений почувствовал, что на его затылок ложится рука, сжимая волосы. Онегин выпустил член изо рта. — Что, устал, сучка? Давай, взялся — заканчивай, — Ленский притянул Евгения к себе, тот провел языком по всей длине, беря снова в рот. Он размеренно и медленно двигался головой, наслаждаясь чувством близости милого ему человека, но человек этот был нетерпелив и надавливал Евгению на голову, устанавливая свой темп, буквально вдалбливался в рот Онегина, проникал глубоко. Евгений старался сдерживать рвотный рефлекс и расслабить горло. Из глаз его уже текли слезы, оставляя блестящие полоски на щеках, но Евгению эти слезы были к лицу. Он становился таким милым и создавал иллюзию беззащитности. Онегин перестал думать вообще, отдаваясь Ленскому, позволяя делать тому с собой что угодно. Но тут пыл обоих отсудил вкрадчивый стук в дверь комнаты. Ленский не подумал отпустить волосы Евгения, сердце которого сильно билось, он был напуган и не совсем мог вникнуть в происходящее, не понимая почему ему перестали давить на голову. Не то чтобы он очень расстроился, но не против был продолжить свою "работу". Стук повторился, и Ленский, улыбнувшись внятно ответил, поворачиваю голову к двери: — Да, входите! — В комнату вошла миловидная девушка. В этот же момент Онегина, как он и хотел, достаточно грубо вернули к "работе". Евгений почувствовал, что ему плохеет от голоса служанки. Если только она что-то увидит или услышит, то можно писать завещание. Спинка дивана, повернутого к двери — это то что спасает авторитет Евгения в обществе: болтливая прислуга молчать не будет, всем растреплет; другой язык выучит, чтобы потом при случае галантно сказать на французском "Мой господин любит сосать у его друга", а потом она зальется звонким смехом, как будто бы это было упомянуто вскользь, случайно. — А где же господин Евгений? — Господин Евгений почувствовал, что сейчас закашляется от члена в горле, но Владимир был жесток и лишь на несколько секунд оттянул Онегина за волосы. — А… Он сейчас… Очень занят. — Ленский придавил Евгения к себе, кончая ему в рот, еле сдерживая стон. Евгений наконец отстранился от Владимира, подставляя ладони под растягивающиеся нити и капли спермы. Было откровенно противно.       Онегин обиженно посмотрел на Владимира: глотать такое сейчас совсем не хотелось, но и сидеть с полным ртом спермы — тоже, а мраморный пол — мраморный, и жалко на него выплевывать что-то вообще. Евгений еще раз посмотрел на Владимира, которому стало стыдно, и, сделав большое усилие, проглотил. — Я тогда позже зайду убраться. Без господина не хочу здесь хозяйничать. — Служанка развернулась и ушла, довольная тем фактом, что уборка откладывается. — Да, да, можешь убираться… — Владимир шептал, глубоко дыша. — Зачем? Это было немного жестоко! — Онегин возмущался скорее для вида. — Ты сам хотел, — Опять холод. — Я хотел, чтобы меня любили… И тебя хотел. Но ты переходишь все границы! — Евгений действительно очень испугался и неприятный осадок еще надолго остался в его сердце. Что, если она бы заметила? Сердце разрывалось от такого отношения к себе, Онегину. Они оба поступали, как полные идиоты, но не они такие — жизнь такая… Хотя, они тоже такие. Что Онегин, что Ленский были не только заложниками своих эмоций, но еще и времени. Один принудил другого к действиям, последний в свою очередь начал действовать, но не так, как хотел первый. Куда мир катится вообще? — А ты — нет? — Тишина. — Ладно… Чая хочу. — А продолжения? — Владимир "в удивлении" изогнул бровь. — Не такого. Я же тоже человек! — Ленский в этом сомневался, но сам понимал, что поступил некрасиво. И он сам сейчас был не в настроении пить чай. — А если я буду мягче? А? Ммм? — Владимир протянул руку все еще сидящему на полу Онегину. Владимир выглядел сейчас таким добрым и невинным мальчиком, что Евгений не мог устоять и протянул свою руку в ответ. — Вот и умница. — У меня ощущение, что не я тебя поймал, а ты меня. Мне это не нравится! — Евгений всегда был капризным. — Мне тоже много чего не нравится. Ты например. Но я не ною. — Почти, — Владимир пожал плечами, не видя ничего постыдное в правде. В отличие от Онегина. Они такие разные!       Евгений встал с холодного пола. — Пойдем в спальню, здесь будет неудобно. — Ленский отчего-то смутился и отвернулся. Все-таки он был еще совсем мальчиком, пусть и буйным, но разговоры о ТАКОМ еще не вошли в его привычку. Это всегда было чем-то запретным и сокровенным. Этому нигде не учили и не говорили открыто. А тут Онегин со своей распущенностью и чрезмерной… Свободой. Да, он был, в некотором смысле, свободнее Владимира. И его поступки говорят об этом, даже не говорят, а просто орут: просто взял и уехал из Санкт-Петербурга, пристал к Ленскому и убил Ольгу… Хотя последнее скорее свидетельствует не о свободе, а о небольшом сдвиге крыши Онегина, но не суть. Ленскому никогда не понять Евгения.       В комнате холодно и постель застелена. Здесь шторы открыты и их колышет ветер. Но пол здесь уже паркетный, хоть сам Евгений отдавал предпочтение светлому мрамору, за которым трудно следить, но оно того стоило.       Онегин, уже с расстегнутой рубашкой, лежит на мягкой знакомой постели, а над ним нависает Владимир, который, конечно, немного растерян, но в целом доволен жизнью. Быть шантажируемым Онегиным не так уж и плохо. Он такой худой и красивый. Именно это называют красотой. В нем нет какой-то идеальности, безупречных черт лица, нет, они просто приятные и спокойные; округлые, но не слишком, вем все плавное и текущее, на него приятно смотреть, думая, что хорошо, что есть на свете люди с такой располагающей к себе наружностью. Но, как это обычно бывает, обложка книги обманчива, потому что дизайнер этой обложки книгу не читал и не хочет.       Владимир осторожно и боязливо проводит своей ледяной рукой по талии Евгения, а тот мило вздрагивает от этого. Да, ему сейчас холодно, несмотря на обстановку. Он всегда холоден и душой тоже, не понимая этого. Может сделать больно и так, как ему кажется верным, наплевав на чужие эмоции, будет безразличен к чужому горю, если оно не интересно ему в каком-либо плане. Даже не наплевав, а не заподозрив, что что-то не так.       Ленский опустился ниже, к самой коже Онегина, опаляя ее своим горячим дыханием. Владимир проводит языком от линии штанов Евгения, до самой ключицы, задерживаясь на сосках, немного прикусывая их и лаская языком, один за другим. Онегин закусывает губу, чтобы не застонать от приятного тепла рта своего молодого любовника. Это именно тот момент, когда перестает существовать вообще что-то, ты одновременно сконцентрирован и рассеян до невозможного, отдаешься моменту, а потом будешь вспоминать-анализировать и понимать, что где-то ты да накосячил, и будешь помнить всю жизнь, не думая, что точно так же и у твоего партнера.       Но Ленский же, в азарте, решил не медлить. Руки его скользили по выпирающим ребрам Онегина, легко их касаясь подушечками пальцев, трогали они и выпирающие из-под ремня кости таза, цепляя большими пальцами край штанов и приспуская их. Евгений же лишь мельком взглянул затуманенными глазами на партнера и вновь ушел в сладкую негу, отдаваясь ощущениям полостью. В этот момент он становится таким притягательным и сладким, и лицо юноши подернулось нежным румянцем. Ленский был уже весь в нетерпении. О да, он хотел Онегина, но это не неожиданное чувство его крайне раздражало. Однако возбуждение было сильнее каких-либо моральных принципов. Так хотелось на все в мире наплевать и просто уже прильнуть к этому телу, и пусть бог где-то там на небесах сейчас и смотрел на них с недовольством, надрачивая, однако Онегин и Ленский, тут, на Земле и сейчас они меньше всего думали о том, что это вообще ОЧЕНЬ плохо и так конечно же нельзя. Ах! Им сейчас все равно! Все равно на бога. Многие бы возмутились, но что важнее: наваждение,которое вольно делать и издавать своего рода законы, которые все должны исполнять, иначе будет что-то страшное. Но вот что будет страшнее: это самое наказание или все же жизнь по этим законам… Или все же то, что рядом и влияет на тебя? Опять же "многие" выбрали бы первое, потому что им так сказали, а легче делать то, что говорят, нежели думать и видеть мир таким, каким хочешь. Или не думать и не слушать, а делать просто то, что считаешь правильным, как бы глупо это ни звучало. Но ты один одинешенек, а "многих" — много… Если уединиться, то можно делать то, что сейчас делали Онегин и Ленский: забываться и скидывать маски, наслаждаясь.       Эти опьяненные похотью глаза плоские и глубокие одновременно, как "улыбка" Моны Лизы: улыбается только секунду, а потом грустит, а потом опять улыбается. Как посмотришь именно ты. Ленский целовал губы и щеки Онегина, а тот отвечал и ерзал на постели, намекая, что можно и поторопиться с ласками, перейдя к самому приятному. Всю лишнюю одежду тут же как ветром сдуло, а из кармана штанов Онегина выпал пузырек с маслом, на что Ленский издал тихое "тц", но возмущаться особо не стал, ибо вещь эта сейчас нужнее размышлений о нравственности и ее составляющей в Онегине в частности, который, кстати, уже лежал, уткнувшись носом в подушку, пока Владимир проводил пальцами вдоль позвоночника, пересчитывая кости, обрисовал по контуру острые лопатки, похожие на крылья, подбирать все ниже и ниже, вызывая дрожь в теле Онегина. Наконец Ленский аккуратно вводит первый палец, медленно растягивая узкие стенки. Он не хотел, чтобы Онегину было сильно больно. Сам Владимир не имел понятия о подобного рода боли и не особо горел желанием испытать на себе, а прямо уж заядлым садистом он не был, так что пока первый палец не вошел до основания и не был вынут с прошлым хлюпом, он второй добавлять не стал. В принципе, на середине второго пальца, Онегина сам начал на него насаживаться от нетерпения. Он сейчас вообще не думал о том, как выглядит, он хотел только получить удовольствие с любимым. Ленский хмыкнул, но намек понял, однако торопиться не стал: только медленно проталкивал пальцы дальше, чем вызывал постанывания со стороны Онегина, которые становились все громче и громче. Какой у него замечательный голос! В опере бы петь, а он так бездарно его тратит! Но Владимиру нравилось, нравилось даже больше, чем опера, а это не плохой такой уровень.        Пальцы были вставлены до основания, когда Владимир немного согнул их, в ответ услышав вскрик, полный наслаждения и отвлеченности от мира сего. Это "Ах!" было последней каплей масла, которой не хватало, чтобы разжечь пламя. Ленский резко вытащил пальцы из любовника и почти сразу же вставил. Онегин залился новой порцией стонов. Входил он тоже не очень быстро, но сдержать себя было трудно. Оооо, этот, черт его побери, Онегин, был таким узким и жарким внутри, что хотелось вогнать по основание и трахать эту куколку до потери пульса. И, как бы это не было жестоко, но не важно чьего именно. Но Ленский нашел в себе силы только взять Онегина за бедра и продолжить дальше не спеша насаживать Евгения на себя. Онегин уже толкался сам навстречу Ленскому, который все-таки вставил до конца. О, а это не так уж и плохо, как он себе фантазировал. Владимир начал двигать бедрами, все ускоряя темп, стараясь войти глубже возможного а Онегину казалось, что Владимиру удалось-таки это сделать. Колени Евгения подгибались от долгого стояния в неудобной позе, а мозг Ленского давно перетек в вены. Петербуржец прикусил зубами простыню, чтобы весь дом не слышал, чем они тут занимаются, но сдерживать стоны — это все равно, что сдерживать смех: когда не очень смешно, то возможно, а когда шутка хорошая, то и слезы из глаз текут от смеха. Так и тут: содержаться невозможно и слезы из глаз текут, но уже от удовольствия.       Онегин помогал себе рукой достичь блаженства, двигая ей в такт движениям Ленского, который вбивался в тело Онегина быстрее и быстрее. Они оба кончили, но Онегин чуть раньше. Ему было приятно ощущение заполненности, хотя еще недавно на полу он испытывал отвращение. Ленский нежно целовал губы Евгения, шепча ласковые слова. Да, это лучшее, что произошло в их жизнях. Они заснули почти сразу же. Измотанные, но удовлетворенные.

***

      Не солнце разбудило Евгения, а запах табака и алкоголя, исходящий от уже одетого Владимира, сидящего в кресле и пусто смотрящего на Евгения, который опять вздохнул и, поморщившись, начал тоже одеваться.