Койнойокан

***

      Двое юношей занимают самый отдалённый столик, рассчитанный на двоих, чтобы всё было максимально интимно. Ресторан, а точнее цены в меню, не особо привлекают внимание Намджуна, который сосредоточен на своих эмоциях, порождённых боязнью как-то неправильно или некрасиво вести себя перед объектом воздыхания. Тот безостановочно сверкает своей коронной, разухабистой (добавил бы Намджун) улыбкой, его смех звучит кокетливо и одновременно задорно; для человека, не знакомого с данной ситуацией, может показаться, что Чимин немного пьян, на него так действует алкоголь. А причина такого взбудораженного состояния – намджуновская натура, его истинная сущность, скрытая за заурядной внешностью (только Чимин теперь так не думает, разглядывая с близкого расстояния покрытое от смущения румянцем лицо парня); природа галантного романтика, не обделённого чувством юмора. Конечно, Чимин немного выпивает, хмелеет, но присутствие Намджуна удваивает эффект наслаждения, всё окружающее и происходящее, отфильтрованное через его внутреннюю призму опьянённого и увлечённого, кажется более привлекательным.       — Ох, давно я так искренне не смеялся! — не скромничая делится Пак своими мыслями, а после, спохватившись, краснеет, словно стыдясь своей искренности. Делает глоток, вкладывает в своё каждое движение грацию.       Намджун взглядом ловит чужое смущение и начинает отчасти сочувствовать Чимину, поскольку тот, кажется, настолько адаптировался к высокомерным самозванцам, что у него с каждым днём начинают атрофироваться органы, создающие обычные человеческие эмоции – искренние, раскрывающие главное очарование всей души. Намджун прекрасно осведомлён о том, что друзья и преподаватели ценят его за гибкость ума, за открытое стремление познакомиться со своим собственным «Я», за юное упорство, но в особенности – за чувство юмора, потому что в современную эпоху, кажется, качественная шутка – это единственное, что способно сохранить здравый оптимизм. А Чимин даже не понимает, что самостоятельно, неосознанно начинает тянуться к подобному типу людей: то ли ради очередной причины для улыбки, то ли просто желает погреться в лучах искромётного темперамента; на его удивление в беседе он ни разу не отвлекается на мобильный телефон, который ещё никто не вынимал из кармана пальто, Намджун ни разу не позволяет ему зевнуть от скуки. На губах раздаётся блаженная полуулыбка, губы слегка припухли и покрылись бардовой плёнкой от вина, голова наклоняется набок. Элегантно закинутая нога на ногу, вознесённый к губам бокал, широкий вырез лёгкой кофточки, глаза с поволокой, которые как будто с томящейся надеждой глядят на Намджуна; Чимин снова не сдерживает смех, а затем заливает его остатками алкоголя. Его начинает крутить хмельная эйфория, глаза сияют от градуса. И Намджун даже не замечает, как Пак постепенно сокращает между ними расстояние: то стул пододвинет под предлогом, что лучи солнца на закате ударяют по глазам, то столовый прибор уронит и после сместится телом в сторону юноши. Всё тянется к нему, старается впитать в себя каждое слово, произносимое в возбуждённом от удачи состоянии, но в какой-то момент Чимин перестаёт его слушать, словно кто-то в его голове медленно крутит регулятор громкости внешних звуков и понижает до минимума: звон посуды, цоканье каблуков снующих туда-сюда официантов, переговоры пожилой и состоятельной пары за соседним столиком, шум осеннего ветра, проникающего в раскрытое окно в пол, – каждый элемент сливается в единую какофонию. А Намджун всё продолжает говорить, говорить, говорить.       Чимин и вправду думает, что Намджун может похвастаться своей природной мужественностью, некоторой долей лидерства, и ему можно было бы приписать звание «джентльмена», если бы тот не выругался матом на весь зал после того, как неудачно задел лбом арку в стене. «Наверняка ведь он говорит о чём-то интересном» — Чимин самому себе кивает головой и щурится (но у него отличное зрение), Ким подливает в бокалы алкоголь. Но ничего с собой поделать не может, как же активно шевелятся его губы, выпуская поток эмоциональных слов и высказываний. Ему кажется привлекательным то, что через глубокий вырез футболки виднеются легкие очертания слабого пресса и металлическая цепочка с крутящимся время от времени на ней крестом.       — А тот парень, который, ну, забирает тебя, — Ким прерывает свой монолог и серьёзно заглядывает парню прямо в глаза, возникает тянущая боль, но не понимает, какая именно часть тела страдает, будто он весь сам – сгусток боли. — Вы с ним встречаетесь?       Раздаётся короткая пауза, Чимин успевает поднести бокал ко рту, намереваясь просто смочить губы, но передумывает, почти что-то произносит, но одергивает себя от этой идеи, а затем оживает:       — Ага, — лениво произносит Пак, шевелясь на стуле в ожидании того, что же ещё предпримет Намджун, о чём же ещё поинтересуется у него. Он не хотел ранее признаваться Намджуну в отношениях, чтобы не утратить приятный интерес с его стороны, но почему-то решает быть честным в самую последнюю минуту.       — А... оу, а он не будет злиться из-за того, что ты проводишь вечер в компании какого-то парня?       — Он сам виноват, знаешь ли, — Чимин самодовольно откидывается на стуле, словно не видит ничего зазорного в своём заявлении, ему удаётся прервать такой гипнотизирующий зрительный контакт, пальцами проводит по ободку бокала, создаёт лёгкий звон от скольжения по стеклу.       — Ты хочешь заставить его ревновать? Не понимаю, извини за бестактность, но вопрос интереса, вот и всё, — Ким снова оправдывается.       — Джина-то? Даже не знаю, а ты как думаешь?       — Честно? Я даже не до конца понимаю, что у вас за тип отношений. Мне вообще со стороны зрителя интуиция подсказывает, что он вовсе и не любит тебя.       — Это ещё почему? — парень хмурится, залпом выпивает вино, а затем подливает ещё. Пак медленно, но верно подходит к отметке душевного экстаза, который можно достигнуть только под определённым градусом. У него идеальный самоконтроль в плане потребляемого объёма алкоголя.       — Да я как-то наблюдаю иногда за вами, складывается ощущение, что ты не с человеком обнимаешься, а с валуном, огромным таким и ледяным. Иногда хочется ударить его за невнимательность. Обычно в отношениях хочется тактильных прикосновений, — на этих словах Намджун как бы невзначай кладёт свою руку на стол рядом с чиминовской рукой, находящейся в спокойствии, у него сводит пальцы от такого близкого присутствия, как же хочется сжать эти пухлые пальцы, одарить их своим ласковым теплом. — Вот есть нужда в этом у человека – и всё! И от тебя я эту отдачу вижу, но только не от этого придурка. Это я так, в двух словах описал.       — Ха-ха, а ты проницательный, — для чего он признаётся в этом? Чимин от себя недоумевает, почему его пробивает на подобную откровенность? — Не то чтобы я зациклен на этом, по моему скромному мнению, я могу удовлетворить эту нужду во время секса, поэтому он для меня играет главную роль.       — Я вот встречался как-то с девчонкой, и мы с ней ни разу до такого не доходили, потому что она честно призналась, что чувствовала себя асексуалом. Я ведь терпел, верил ей, а спустя полгода после расставания одноклассник рассказал мне, что она на выпускном дала ему, — Ким хрипло смеётся, почёсывая затылок, расширенные глаза выдают его, говоря о том, как же неловко ему становится от собственной ничтожности. И вот к чему он только ляпнул это?!       — А ты что, девственник?       — Что? Нет, конечно. Ты же слышал про меня в университете, знаешь, что про меня говорят.       — Понимаешь, я хоть и нахожусь среди них, но чувство достоинства не до конца потерял, или ты что, принимаешь меня за одну из этих сучек? Я ведь с тобой беседую, а не с ними. И я знаю, каково это – страдать от сплетен и слухов, — в тоне голоса чувствуется сталь, кажется, он оскорблён, но не сильно, потому что алкоголь одновременно может и притупить эмоции, и взвинтить до предела. — А думаешь, ты хорош в постели? Похвастайся передо мной, ага.       — Если честно, меня о таком никто не спрашивал, не знаю, не могу сказать, что плох, но и не могу сказать, что лучший. Средний уровень?       — Средний, значит?       Его бессмысленно взывать к совести, к какому-то приличию. Намджун задумывается: это он так повлиял на Пака или всё же… он пытается отвлечься на окружающую обстановку и, когда Чимин берётся за свой остывший стейк из говядины, начинает заинтересованным взглядом обводить помещение. Первым делом взгляд падает на стены с кирпичной кладкой, озеленённые, они выглядят слегка вычурно, но добиваются главного эффекта – Намджуна ненадолго уносит из шумного города, куда-то в джунгли. Он продолжает исследование: дорогие породы дерева, натуральный камень, мраморная плитка, колонны. Сам зал визуально разделён на несколько уровней, чтобы получить из одного зала несколько зон. Сама мебель – так по-современному – минималистическая, высоко на потолке висят светильники, их свет мягкий, создаёт интимную обстановку. Затем его привлекает раскрытое окно, тюль слегка подрагивает. Не только дорога еда, но и всё, что здесь находится, заставляет Намджуна чувствовать себя неуютно.       — А почему ты не пьёшь? — Чимин оставляет стейк наполовину не съеденным. — Я думал, мы сюда ради этого пришли, — лёгким движением руки он, встряхнув тканевую салфетку в воздухе, аккуратно притрагивается ею к губам. — Я иначе похожу на алкоголика, не думаешь? — он улыбается.       — Я так много болтал, что перехотел пить.       — А разве обычно не наоборот бывает? В горле сухость возникает.       — Да я не про жажду, просто… настроения нет.       — Я что-то не так сделал? — Пак всерьёз настораживается.       — Ты… — Намджун сдерживается, боится своих мыслей в голове, но высказать всё – возможно, потерять внимание Чимина навсегда. — Неужели тебе и вправду нужен только секс от него? Неужели ты не ставишь эмоциональную привязанность превыше этой типичной человеческой потребности? Животной потребности.       — Намджун, дорогой, мне не 12 лет, чтобы думать так наивно, — последний раз сверкнув пьяными глазами, Чимин опускает голову, разглядывая что-то на дне бокала, там остаётся пара капель, и они начинают кружить, поддаваясь движению руки. — Я был знаком с большим количеством людей, со многими у меня были отношения. У меня есть опыт. Да, такой бесполезный опыт. Ты, наверное, думаешь про меня, что я последняя шваль. Но такая у меня жизнь, такое у меня воспитание, — Пак разводит руками, словно смирившись со своими мыслями, усмехается, а после трёт лицо руками, оттягивает пальцами кожу и походит на человека, страдавшего от плохого сна. Наверное, это из-за гадкого освещения и макияжа, который уже стоит обновить. — Я знаю причины, по которым со мной говорят, по которым со мной хотят «подружиться». Господи, да по одному тону слова «Привет» от очередного мачо я могу понять, как быстро этот ублюдок позабудет меня.       — Но… раз ты это знаешь, тебе разве не бывает неприятно? Если про меня так кто-то думал бы, я ударил бы ему пару раз в нос!       Чимин облизывает губы, отворачивается, делая вид, что ищет официанта, а на щеке чувствует влагу. Поправляет чёлку, параллельно пытаясь стереть следы своей минутной сентиментальности.       — А мне наплевать, — врёт он. — Официант! Официант, подойдите!       Это что, конец их свидания? Намджун в панике крутит головой, мимо них и ещё пару десятков столиков не перестают шмыгать официанты, из-за их абсолютно одинаковых белоснежных рубашек и чёрных фартуков они превращаются в одно чёрно-белое пятно, почти как одна гигантская зебра. Как только коренастый юноша обращает внимание на вздёрнутую чиминовскую руку, Намджун тут же принимает махать руками, как бы моля не приближаться к ним, сделав одолжение. Тот в растерянности переводит взгляд с одного на другого и начинает осторожно приближаться, ловко пронося поднос с посудой над головами гостей.       — Принесите нам счёт, пожалуйста.       — Но у вас же ещё десерт, Господин.       — К чёрту ваш десерт, можете сами его съесть, за мой счёт! — комментирует Чимин и похлопывает себя по карманам брюк в поиске карты.       — Хорошо, сейчас всё будет.       Юноша покидает их.       — Чимин, не позорь меня, я сам оплачу.       — И быть обязанным тебе?       — Перестань! Я позвал тебя сюда просто для того чтобы провести с тобой время!       — Уверен? — Чимин почти ухмыляется, но какая-то внутренняя горечь не позволяет ему выдавить из себя хоть какую-то эмоцию. — Так думаешь, ты лучше Джина? Не слишком ли ты самоуверен, котик?       Оторопев от ласкового обращения, Намджун замолкает, в голове мысли разбредаются во все стороны. Почему с Чимином происходят такие частые метаморфозы? Что ему стоит ответить? Намджун эгоистичный, Намджун жадный, он хочет добиться своей цели во что бы то ни стало. Один только его возбуждённый взгляд – и он готов рухнуть к его ногам.       — Нет, я просто знаю о себе многое. Я знаю, на что способен.       — А ты внушаешь доверие, дорогой.       Под мягким светом лампы лицо Чимина кажется таким «человеческим», на нём нет ни тени самодовольства, сам он выглядит открытым, располагает к беседе. Будто он – тот самый спутник по жизни, который клянётся сопровождать тебя во время сложного жизненного пути и быть верным слушателем, и он ни разу не заставит сомневаться в нём, весь его вид внушает доверие. Намджун трёт глаза, не веря самому себе: да разве может сам Пак Чимин глядеть на него с такой природной наивностью? А лицо его… Намджун не может прочитать его эмоций; глаза аккуратно подведены тёмно-коричневым карандашом, который немного смазывается под нижним веком, брови вздёрнуты, губы сомкнуты. Глаза под тенью уложенной чёлки, прячет ли он их намеренно – непонятно. Лицо слегка припудрено, он благоухает, грудная клетка сильно расширяется.       — Сможешь оказать мне услугу? Переубедишь меня?       Намджун указательным пальцем оттягивает вырез футболки, чувствуя внезапно хлынувший жар, между ног начинает слабо пульсировать, ему становится невмоготу, он прикрывает глаза, глубоко вдыхая и выдыхая.       Раздаётся мощный удар – это Чимина пригвождают спиной к запертой железной двери, Намджун проявляет силу, даже не ожидая от себя подобной страсти, но ему настолько сильно кружит голову от происходящего, что всё окружающее начинает терять свои очертания, и только чёткостью своих линий привлекает внимание лицо напротив. Он обхватывает его замёрзшими пальцами, чтобы не потерять этот ориентир, пока мир вокруг набирает обороты и превращается в неясное пятно, словно созданное кистью, управляемой дрожащей, неопытной рукой. Чимин проникает рукой под кожаную куртку с мехом, оттягивает вверх чёрную футболку в обтяжку и оглаживает грудь парня, в поцелуе улыбаясь от контраста температур. Эти непристойные касания, обжигающие прохладой, создают вереницу лихорадочных мыслей: кто-то может их увидеть, а если кто-то сообщит об этом Джину, а если он наблюдает за ними прямо через этот глазок? Намджун с недоверием косится на стеклянное отверстие в двери.       Слабо трещит ткань, Чимин охает, но не собирается извиняться за своё безрассудство, и Намджун начинает понимать, насколько тот является личностью строптивой, несдержанной, его движения резки, поцелуи неспокойные, а от того – ненасытные, он будто оголодавший по ласке. Пак толкается бёдрами вперёд, намекая на свою нетерпеливость и затянувшиеся прелюдии. Дверь со звоном ключей, застрявших в замочной скважине, раскрывается, Намджуна куда-то ведут, не прерывая поцелуй. Они запинаются, путаются в ногах, слепо продолжают шагать, и им становится совсем дурно, настоящее безумие.       С него срывают куртку, и тут же отправляют её в полёт (но куда конкретно? Намджун хочет запомнить такую деталь, если ему срочно придётся сбегать из этой квартиры). Парень отвлекается, чтобы отследить траекторию движения одежды, но тупит взгляд, когда замечает вокруг себя помещение, буквально утонувшее во всех пастельных цветах, он даже не успевает опомниться, когда Чимин снова предстаёт перед ним, цепляясь за ремень ногтями. Не отпуская ремень из пальцев, Пак притягивает того к себе, обворожительно улыбается и как бы говорит: «Ты попал, парень!» Намджун льнёт к шее, хаотично оставляет поцелуи на открытом участке тела, но вскоре ему становится этого недостаточно. Пуговицы рубашки расстёгивают.       — Стой, стой… — пробуждается Пак, шумно дышит и отрывает от своей груди парня, который точно и не слышит его. — Стой! Погоди… Намджун!       — Ну что такое?       — Мне в душ надо, подожди… меня, недолго, — одурманенный, он улыбается, а затем скрывается за дверью, по пути роняя корзину с грязным бельём, алкоголь до сих пор не отпускает его.       В комнате всё резко замолкает. Слышно, как в ванной шуршит одежда, крутятся переключатели, льётся вода из душевой лейки. Какая-то сила выдёргивает из прострации, он шатается на месте, словно тишина резко ударяет его по голове, тяжко дышит, пытаясь прийти в сознание, которое кто-то привёл в состояние болванчика. Хотя почему же «кто-то»? Ведь известно, чьих рук это дело. Спустя несколько минут до парня доходит, что он сейчас находится совершенно один в спальной комнате того самого Пак Чимина. Розовые оттенки начинают давить на него. Намджун оборачивается и, шокированный, хватается за сердце, когда находит позади себя огромную двуспальную кровать, заваленную игрушками и маленькими подушками, приобретёнными больше для создания интерьера, а не для удобства. Постель не заправлена, на полу валяется одежда, разбросанная, видимо, впопыхах (ведь Чимин ежедневно позволяет себе опаздывать на занятия), спинка стула обвешана шарфами, зеркало облеплено наклейками и заметками с номерами телефонов, адресами и списком дел; на тумбочке неаккуратно расставлена косметика, раскрытая пудра, неяркие помады. Взгляд падает на ящики комодов, оттуда приветливо выставляется нижнее бельё, и это походит на попытку побега, Намджун улыбается собственной мысли и беззастенчиво раскрывает ящик, руку запускает в содержимое, пальцем подцепляет нежно-голубые боксеры, и это его возбуждает. Бардак выглядит гармонично, будто и есть часть хитровыдуманного интерьера, некий инфантильный беспорядок, точно, Намджун кивает головой: именно такое название он дал бы этой комнате, если её под видом экспоната выставили бы в музей.       На небольшом рабочем столе он замечает музыкальную шкатулку – театральная сцена, в середине несколько балерин – пальцы крутят рычажок, и классическая музыка звучит из динамиков, свет льётся на крутящихся вокруг себя фигурок. Намджун, слабо покачиваясь под знакомую мелодию из «Лебединого озера», присаживается на край стула, раскрывает ноутбук, двигает мышь, фильтр начинает шуметь, на рабочем столе отсутствует пароль.       — Ой, как же удобно всё оказывается, ноутбук не запоролен, Чимин в ванной, а я здесь один, — беседует сам с собой парень, — будет неловко, если кто-то одним глазком…       Изображение на рабочем столе – Рианна с откровенной фотосессии, в браузере огромное количество открытых вкладок с переписками из различных социальных сетей, запросами в Google и порно-сайтами. Он бесстыдно пробегается взглядом по диалогу с Ким Сокджином, довольно скромно, беседуют они редко и быстро, очень часто договариваются о встрече, несколько раз Чимин жалуется на боль в... Намджун резко переходит на другую вкладку, находит запросы о рейтинге анальной смазки, какие-то неизвестные интернет-магазины с эротическими игрушками. Далее психологические тесты, один – «Какой ты тип хлеба», а второй – «Есть ли у вас невроз?» Намджун делает пометку у себя в голове, обещая себе, что обязательно поразмышляет об этом вечером, сложит некий паззл. Дальше находит насколько запросов на Tumblr с хэштегами психических расстройств, затем снова открывается социальная сеть, а в ней – более 100 непрочитанных сообщений от людей, которые пытаются позвать его на свидания, а некоторые просто угрожают и унижают, некоторые сообщения датируются сегодняшним днём.       Краем уха Намджун слышит, как вода в душе перестаёт литься, поэтому тут же закрывает ноутбук, нервно хлопает ей, едва не ломая, и возвращается в центр комнаты, ещё раз глядит на рабочий стол и замечает переполненную пепельницу, в последнее время Чимин стал чаще курить.       — Извини за беспорядок, — скромно произносит Пак, щёки сверкают румянцем после горячего душа, голос с хрипотцой, влажные волосы, паутинкой облепляющие его лоб.       Намджун снова влюбляется, не верит, для него честь – видеть Чимина в домашней обстановке: без косметики, с не уложенными волосами, в чёрных меховых тапках. Тот аккуратно вытирает мокрые волосы полотенцем, собирая с них всю влагу. Если парень попросит Намджуна выпрыгнуть из окна (потехи ради), тот выполнит это поручение, не задумываясь ни на минуту. Выпрыгнет в нераскрытое окно, вышибет стекло, камнем полетит на асфальт. И такой фанатизм на грани безумия пугает.       — Я, если честно, не ждал сегодня гостей, мы с Джином не договаривались, что сегодня будем…       — Так на чём мы остановились?       Тело Чимина, ещё горячее после душа, прикрывает чёрный шёлковый халат, который висит на нём без дела, будто надетый для приличия. Талия перевязана поясом. Парни сокращают расстояние, и в последний момент Чимин в смущении опускает голову, тихо дышит, не выдавая своего возбуждения, а затем вскрикивает, когда его опрокидывают на кровать, и он тонет в подушках, хватаясь за намджуновскую шею.       — Ах, стой, стой, Намджун, — Чимин упирается ладонями в чужие плечи, слабо отталкивая от себя, пока намджуновские губы исследуют его плоскую грудь. Рукой тянется к прикроватной тумбочке, наугад шарится в ней, пока не находит музыкальный центр, щёлкает кнопкой. В комнате начинает играть музыка.       — Не понял, музыка? Ты любишь с музыкой?       — Ты постоянно молчишь.       — А зачем говорить?       — Как это зачем? А хвалить меня кто будет?       Чимин подаётся грудью вперёд, позволяя сорвать с себя халат, руки закидывает над головой и предстаёт полностью голым.       — Мне кажется, мой скудный словарный запас не позволит мне во всех красках описать тебя. А примитивность моих мыслей оскорбит тебя в таком случае.       — Фу, звучит как-то по-старчески, мы что, герои какой-то ванильной прозы?       Халат взлетает почти к самому потолку, сверкает радугой под светом люстры, падает на пол. Чимин чувствует, будто начинает таять, пока Намджун, прикрыв глаза, поцелуями спускается всё ниже и ниже, оттягивает зубами тонкую кожу, кусает, зализывает, приводит в исступлённое состояние тело под собой, чтобы Чимин перестал различать, в какой именно части тела звучит прикосновение губ. Его переворачивают на живот, подкладывают небольшую подушку, приподнимая таз, спина выгибается, поясницей он ощущает влажные следы. Чимин в предвкушении замирает телом и душой, почти не дышит, одурманенно глядит на изголовье кровати перед собой, на своеобразно изогнутые металлические прутья, хватаясь за них, пока Намджун языком исследует его нижнюю часть спины.        «Он что, и вправду собирается сделать это для меня?» — и он смущается, но ведь это для него совсем не свойственно! Напрягает пальцы, ожидает чего-то страшного, чего-то такого, что потрясёт его до глубины души, а затем приказывает самому себе начать дышать, потому что перед глазами мутнеет, будто вот-вот потеряет сознание. Пак издаёт писк, когда чужие пальцы раздвигают ягодицы, и, проклятье, никогда в жизни ему не было настолько стыдно! Девственность терял, родителям первый раз врал, мочился в первых классах, терпел ругань родителей в общественных местах. Но краснеть так, чтобы чувствовать себя совершенно беззащитным – да никогда и ни за что! Руками пошевелить не может, перестаёт их ощущать, а в ушах стоит шум. Влажный язык проходится по ягодицам, выводит спирали, вызывая в Чимине табун смешанных эмоций. Длинные пальцы, оттягивая кожу, продолжают сжимать и раздвигать мягкие ткани, будто предупреждая о приближении чего-то опасного. Как только язык подбирается к анальному отверстию, Пак, возбуждённый до болезненной пульсации члена, тихо шипит, подтягивается к металлическим прутьям, напрягая бицепсы, но парень не позволяет ему этого сделать, крепко обхватывает руками бёдра и притягивает к себе, пригвождая к подушке.       Он ощущает нежные нажимы языка, что сначала мягко кружит, а затем становится более упругим. Намджун успокаивающе гладит парня по спине, массажирует напряжённые руки, и тогда Чимин, словно окончательно доверившись, расслабляется, позволяя Намджуну проникнуть языком глубже и сильнее раздвинуть ягодицы, едва не разрывая их. Ким с увлечением следит за тем, как сводятся острые лопатки, как раздвигаются плечи и как ладони в поиске поддержки упираются в постель и мнут простынь. Постель шелестит, Чимин шумно дышит в подушку и с приглушённым стоном задерживает дыхание, когда Намджун активно двигает языком, а затем замедляется. На полноценную работу мозга в ближайшие часы можно больше не надеяться, тело перестаёт адекватно функционировать, и в некоторые моменты неистового ража, испытываемого Чимином, рука может дёрнуться, пятки могут содрогнуться, а грудная клетка с силой выдавить из себя весь воздух. Чимин крутит головой на подушке, пытаясь взглянуть на Намджуна, но единственное, что он замечает, – собственный зад и равномерно двигающуюся возле него голову с растрёпанными волосами. Глаза закатываются. Рука обхватывает член, но Намджун тут же пресекает это действие.       — Котик, я сейчас кончу! Слышишь, ах, сладкий мой, я уже и вправду терпеть не могу, слышишь?! — он трётся лицом о подушку. — Не могу терпеть!       — Без рук, — строго произносит Намджун, как бы обозначая этим, что не собирается считаться с чужим мнением. Отрываясь от своего занятия, он ещё недолго смотрит на смоченное слюной отверстие, а затем добавляет: — Ко мне ещё никто так не обращался.       Последние его слова звучат более неуверенно, чем твёрдо, словно он до сих пор не верит, что находится в одной постели с самим Пак Чимином. Взгляд у Намджуна трепетный, лицо хранит эмоцию печального человека, уверенного в том, что он полностью не заслуживает того, что с ним происходит. Чимин почти протягивает руку, чтобы огладить ладонью намджуновскую щёку, но ему не позволяют этого сделать: Намджун возвращается к истязанию. Пак всё ещё возбуждён, почти на грани, едва ли понимает, что с ним происходит: либо сознание потеряет, либо действительно спустит без рук, без единой манипуляции. Оргазм, к которому его приближают от проникающего и кружащего языка, предупреждает о себе болезненно-сладостными оттенками: болезненными от длительности процесса, и сладостными от умелых техник языком. Его мягко, но требовательно продолжают прижимать к кровати, в следующую минуту он ощущает, как всё тянет, и экстаз мгновенно распространяется по всему телу, подобно мощной взрывной волне: она достигает каждую конечность. То, что Чимин видит, он не понимает: из полового органа выделяется белёсая жидкость, всё мутнеет перед глазами. Парень громко стонет, предупреждая о том, что больше не может терпеть издевательства языком над его телом; он слышит шуршание одежды и понимает, что Намджун раздевается.       — Как ты хочешь? — нежно шепчет на ухо Ким, оказавшись сверху над полностью безоружным Чимином, упирается руками по обе стороны, перекрывая пути к побегу, напрягает мышцы. Он кусает мочку уха, вызывая жалобный стон.       — Б-без разницы.       — Так ты даёшь мне свободу выбора? А ты щедрый. — Чимин клянётся, что он буквально может чувствовать кожей, как парень «касается» взглядом его тела, прикосновения невесомые, однако ему чудится, словно тепло следует по заданному глазами маршруту. Намджун вдыхает запах волос.       Пальцы оглаживают тяжело вздымающуюся грудь, мнут её, играются с сосками, по его возбуждённо-сосредоточенному выражению лица можно точно сказать, что в этот момент парень решает, в какой позе будет доводить Чимина до очередного оргазма. Чимин чувствует колом стоящий член, тянется к нему ладонью, чтобы огладить орган, но его прерывают, не давая насладиться теплом, и резко переворачивают на спину, под ней группируются оставшиеся подушки.       Чимин ощущает пристальный взгляд напротив.       — А у тебя случайно кровь не нежно-розовая? — Намджун искренне улыбается, замечая замешкавшегося Чимина, на щеках проявляются две ямочки.       — Ты хочешь с презервативом или без?       — А принцесса не боится? Без презерватива приятнее, но небезопасно, м?       Прерывисто дыша, Чимин принимает в себя чужой член, который уже свободно двигается в его нутре; стоит Намджуну ускориться, Чимин забывает дышать – такая элементарная вещь просто вылетает из головы, словно это жизненно необходимое действие утрачивает свою важность. Его тело крупно дрожит от быстро нарастающего удовольствия, происходящее кажется ему чем-то нереальным, новым опытом в его жизни, которого он не достиг бы, если в его жизни не появился бы Намджун. Тот старательно двигает бёдрами, взволнованно и сосредоточенно следит за каждой мимолётной эмоцией, проскакивающей по чиминовскому лицу. До боли в мышцах обхватывает ляжки, левая нога, согнутая в колене, покоится на намджуновском плече, а вторая беспокойно шевелится. Чимин, выгибаясь, издаёт стон, который заставляет Намджуна замереть и прислушаться, чтобы навсегда запечатлеть этот звук в памяти. Звучит он жалобно, взывая к пощаде, тут же кончает на живот, переставая следить за тем, что происходит дальше. И эта комната больше не кажется ему родной.       — Ты такой красивый, когда кончаешь, — признаётся Намджун, словно желая подразнить Чимина. — Я хотел бы снять тебя на камеру в такой момент.       — Я всегда красивый, малыш.       — Не смею даже спорить, — Намджун откидывается на соседнюю подушку, подкладывает руки под голову, цепочка с крестом путается.       Чимин в упор глядит на Намджуна, которому быстро наскучивает лежать в той позе и начинает бережно оглаживать указательным пальцем щёку парня, а смотрит он на него так, словно Чимин – единственная причина, по которой он живёт, словно в намджуновское рождение заложили смысл полюбить его. Пак, потупившись, видит себя на поверхности чужих глаз, смотрит так долго, что ему становится паршиво на душе. Потому что за всю свою жизнь он ни разу не встречал такого пристального взгляда, который будто бы стремится проникнуть ему в душу. Обида накрывает с головой, да он же всю жизнь прожил, не осознавая того, что после секса на него может кто-то вот так спокойно смотреть, молчаливо доказывая свои чувства. Ни разу ему не удавалось испытать это ощущение эйфории от понимания того, что кто-то действительно любит его. Всю жизнь он занимался самовнушением, наивно полагал и верил, что его действительно кто-то любит, что в нём хоть кто-то нуждается, пока его грубо брали на розовых простынях или в кожаном салоне автомобиля. Изнутри начинает пожирать безумное желание закурить, и тонкая сигарета мгновение спустя оказывается возле его губ.       — Не смотри на меня так, — испуганно шепчет Чимин, раз за разом нервно крутя колёсико зажигалки: та не поддаётся. — Иначе я заплачу.       — Заплачешь? Почему? Я сделал что-то не так? Тебе не понравилось?       Наконец, слабый огонёк вырывается на свободу, Пак делает затяжку, прищуриваясь, расслабленно выдыхает, выпускает из себя вместе с дымом скопившиеся напряжение и стресс.       — Всё было слишком хорошо, — у него слабо трясутся пальцы, он завороженно смотрит на них и понимает, что этот эффект в нём вызвал Намджун.       И конец нервной системе приходит ровно в тот момент, когда Намджун притягивает к себе Чимина и обнимает со спины, оставляет скромный поцелуй на плече и заботливо обвивает руками грудь, точно намереваясь защитить парня от невидимой опасности. Чимин хочет закричать от ужаса, когда Намджун произносит:       — Давай полежим вместе вот так, никуда не пойдём, будем часами напролёт говорить и думать, что в этом городе мы с тобой остались только вдвоём.       Это выходит за все мысленные границы, Чимин никогда не верил в любовь, которую описывают в книгах, которую показывают в дорамах, но почему у Намджуна получается настолько правдиво, что каждое его слово вызывает глухую боль в сердце? Он больше не вспоминает о том, что сегодня вечером они с Джином собирались вместе в ночной клуб. Джин, который ни разу за тот период, что они встречаются, не произносил чего-то подобного, больше не имеет права находиться рядом с Намджуном. Раскладушка с блёстками вибрирует на тумбочке, Чимин гипнотизирует мобильный, будто мысленно пытается его отключить без помощи рук, а Намджун, моля, сильнее обвивает руки:       — Не отвечай, пожалуйста, — он знает, кто ему звонит.       И Чимин даже не думает принять звонок, и не потому, что это чья-то просьба, а потому, что не хочет, не видит в этом смысла, ему надо разобраться в себе, в обломках своих моральных ценностей. Телефон звонит ещё два раза. Каждый из них боится чего-то своего, только Чимин со своим страхом не определился. Он даже не чувствует, что изменил своему молодому человеку. Если никто не признавался ему в любви, то можно ли то, чем они занимались, назвать серьёзными отношениями? Или, быть может, это был договор, заключённый на словах. Из головы не выходят слова Намджуна, они раздаются эхом. И поцелуй, который дарят ему под мелодию звонящего телефона, становится самым ядовитым в его жизни.       Ветер колышет тонкий тюль, тот взлетает под порывами ветра, позволяет играть собой, создать причудливые формы. Намджун всеми фибрами души желает, чтобы этот момент больше никогда не заканчивался.