Койнойокан

***

      На щеке – медицинский пластырь, под нижней челюстью – ледяной компресс, костяшки ноют от боли, а в голове одна мысль безостановочно взрывается вслед за другой. Намджун аккуратно двигает челюстью и ему думается, будто она из последних сил висит на расшатанных шарнирах.       На этот раз он обходится только выговором, но всё могло быть и хуже – отчисление без возвращения уплаченных денежных средств. Только этот выговор на Намджуна не оказывает совершенно никакого влияния, он, находясь в прострации, просто два часа стоит в кабинете и даже не пытается понять суть слов. Глядит на раскрывающиеся от гневных криков рты и думает о своём. О том, как ему вернуть Чимина.       Намджун прислоняется спиной к стене коридора, сползает на пол, полностью выпрямляя ноги, и краем глаза замечает пятно крови на рубашке, неизвестно с какой целью трёт тёмно-бардовое пятно и затылком прижимается к прохладному дереву, прикрыв глаза от усталости. Мозг атакуют постыдные картинки прошедшей драки, Намджун пытается взглянуть на ситуацию со стороны Чимина, который наверняка воспринимает это как очередное торжество, дань его превосходству. Со стороны Чимина он – настоящий неудачник, не имеющий права занимать место рядом с ним, посмешище, тёмное пятно на его. Намджун для него – удар по чести. Теперь дни, которые они провели в месте, он постарается выжечь из собственной и чужой памяти. Намджун ворошит от обиды волосы, матерится на весь коридор: несправедливо, несправедливо, несправедливо! Если сорвать с себя разбитые розовые очки, можно осознать, что их отношения развивались настолько быстро и спонтанно, что им было суждено окончиться трагедией. Намджун и вправду был просто ослеплён и лишён возможности трезво оценивать свои возможности и ситуацию в целом, он должен был быть готовым. Чарующая энергетика вызывала только сексуальное возбуждение, удовольствие от лицезрения прекрасного мешала всё это время уделять время на изучение душевной составляющей Чимина. Больно? Слишком безобидное слово.       Спускающийся на первый этаж Юнги вовремя останавливается, заметив издалека намджуновскую фигуру.       — Намджун.       Намджун поднимает голову на зов, рукой прикрывая правый глаз от неприятного покалывания.       — Чимин… — он тут же оживает, торопливо поднимается с пола, оттряхивая сзади штаны, и Чимин невольно выдыхает, когда перед лицом возникает намджуновская грудь, от его запаха кружит голову. — П-послушай, я действительно не знаю, какую ошибку совершил, но я хотел бы загладить свою вину, если это возможно, конечно, — он делает небольшой шаг вперёд, как бы проверяя возможность зайти в чужое личное пространство, хочется упасть перед ним на колени.       — Ты хочешь извиниться за что-то? За что? Ты даже сам этого понять не можешь, ты смешон, — ухмыляется тот, но не отступает.       — Видишь, как сильно я влюблён в тебя? — пальцами он проводит по чиминовской щеке, такой горячей и нежной. — Ты ведь знаешь, что я не позволил бы себе принести тебе боль?       — Я знаю о тебе и Юнги, — коротко констатирует Чимин и убирает со своего лица чужие руки. — Когда это произошло?       Он смотрит прямо и сердито, но если внимательно заглянуть в глубину его души через широко раскрытые глаза, то можно увидеть только привычную сердобольность, такую свойственную ему. Всем своим видом он говорит: «Давай, Намджун, не будь тряпкой, у тебя есть все шансы, почему ты ничего не делаешь?»       — Кто… кто тебе это рассказал? Я… чёрт, я… это произошло как-то спонтанно, я был чертовски пьян, клянусь, у меня и в мыслях не было такого. Моя голова была забита только тобой, это произошло ещё до того, как я-       — Положил конец моим прошлым отношениям? — выгибая бровь, заканчивает он за Намджуном и на что-то надеется.       — Поверь, прошу, между Юнги и мной ничего нет и быть не может, я даже не понимал, что происходит, пожалуйста.       — М-м-м, да, поверить тебе. Кажется, я где-то это уже слышал, только где? Хм… кажется… ты точно так же говорил тогда, ну, когда обещал не предавать меня. Не притворяйся, что любишь меня. Жалко тебе стало, да? Все испытывают это, когда оказываются со мной в одной постели. Ни за что не поверю, что какой-то парень станет заниматься таким без чужого разрешения, это просто невероятно! Особенно Юнги.       Юнги, прижимаясь испуганно к стеклянной двери, с бешеным биением сердца пытается расслышать чужой диалог, но из-за ударов в груди слышит всё только отрывками. Что-то про любовь, про чужую вину, про обещания; слышит собственное имя, а затем, найдя в себе решимость, выглядывает и наблюдает только два силуэта, которые через мгновение сливаются в крепких объятиях. Раздаются звуки поцелуев. Чимин плотнее прижимается к такому обожаемому телу и позволяет широкой ладони по-хозяйски сжимать его ягодицы. И три этих действия превращаются в констатацию факта – они снова вместе, им удалось пережить ту трагедию, которая, как казалось, должна была стать частью их финала. Юнги думает, что он ломается изнутри.       — Тогда встретимся сегодня после пар? — Чимин неторопливо пробегается пальцами по намджуновской груди, в предвкушении чего-то закусывает нижнюю губу, слабо надавливает коленом Намджуну между ног, как бы интригуя его этим.       — Я буду ждать тебя у выхода. Только не смей сбегать.       Намджун победоносно и расслабленно улыбается, а эта улыбка пробивает очередной потолок в сознании Чимина – его обожают настолько, что готовы слепо сражаться за него.       Юнги наблюдает за Намджуном, который в одиночестве гипнотизирует стену взглядом и рассуждает о чём-то; тот чешет затылок, шмыгает носом и начинает отбивать ботинками ритм. Юнги колеблется, чувствует себя заточённым в неясных обстоятельствах. Что с ним произойдёт теперь, как ему следует поступить?       — О, Намджун! — кто-то снова окликает парня, но голос не настолько знакомый, чтобы определить его владельца с первой секунды.       — Сонгван!       Две высокие фигуры обмениваются рукопожатием с громким хлопком. Юнги приглядывается и не верит собственным глазам, узнавая в той фигуре «кабана» из столовой.       — Дружище, ты вообще здорово помог мне! Я уже даже не знал, что мне делать, почти отчаялся!       — Ну мы же с тобой друзья, как я мог проигнорировать твою просьбу? — беззаботно отвечает «кабан». — Как в итоге, всё удачно?       — Шикарней некуда! Я его прекрасно знаю, он любит жалеть кого-то, сердце у него, всё же, не такое и ледяное. Но чёрт возьми, у тебя очень мощный удар, я-то думал, мы с тобой в пол силы дерёмся, но этот спектакль что-то стал слишком реалистичным, я даже растерялся, посмешищем выставил себя. Так опускаться перед ним я не планировал, конечно.       — Извини, не рассчитал, — хохочет тот, — но ты ведь не дохляк какой-то, а? Мы же с тобой раньше вместе в спортзал ходили, один вес поднимали! Так что силы ты ещё не растерял, я это прочувствовал. И вообще-       Юнги срывается с места, пролетает через ступени с каменным лицом, настолько безэмоциональным, что можно решить, будто он – всего лишь восковая безжизненная фигура самого себя. Он не может понять, какую эмоцию испытывает в данный момент, в нём умирает всё живое, выцветает и начинает гнить. Впервые в жизни ему становится тяжело разобраться в самом себе, душевное состояние вдруг превращается в руины. Это происшествие в столовой – всего лишь розыгрыш, а Юнги едва не бросился вперёд, чтобы успеть принять удар на себя. Его сердце едва не остановилось, кровавый плевок сокрушает остатки разума.       На середине сигареты Юнги задумывается, стоит ли ему докуривать её, резко пропадает нужда в никотине, лицо всё ещё не выражает ни одной эмоции. Исчезает стресс. Нет. Юнги прислушивается к самому себе, к своему внутреннему рёву: тревога продолжает расти внутри, давит на жизненно важные органы, вся гамма эмоций смешивается в кляксу – ему страшно. До смерти страшно. Хочется выдавить хотя бы одну мысль насчёт происходящего, но всё тщетно. Внутри ощущение огромной утраты.       Наверное, Юнги понадеялся, что у него есть хотя бы один шанс на собственное счастье. Но разве можно быть счастливым за счёт несчастья других? Такой позор! Такой позор – думать, что Намджун может быть человеком, который посмеет позабыть о собственной цели и переключиться на такого ничтожного, как Юнги. Юнги, совершенно разбитый, истерично посмеивается, приседает на корточки, прикрывая руками лицо, от сигареты поднимается струйкой дым. Как ему поступить с собственной жизнью? Да он же теперь ни за что в жизни не посмеет Намджуну в глаза заглянуть. Он помнит их блеск, любовный взгляд, направленный не на него. Может, стоит забрать документы из университета? Или перевестись на дистанционное обучение, забиться в самый тёмный угол своей комнаты и корить себя? Корить, корить, корить. Кормить собственную ненависть к самому себе и в один прекрасный день выпрыгнуть из того самого окна.       Он, пошатываясь, встаёт на ноги, вытирает с глаз постыдные слёзы и убегает в поисках Намджуна. Он находит его на одном из этажей, тот роется в своём мобильном и глупо так улыбается, а затем отвлекается, заслышав издалека приближающийся топот ног, влюблённая улыбка не сходит с его лица до самого конца. В эту же самую секунду Юнги теряет уверенность в самом себе, замедляет бег и думает о том, чтобы развернуться и убежать, но ноги продолжают нести его навстречу Намджуну. И сердце разрывается от ритма.       — Юнги, вот ты где! А я думал, куда ты пропал, ты очень важную пару пропустил! Только что буквально тебе написал, — вырисовываются очаровательные ямочки.       — Как… твоё самочувствие?       — Всё прекрасно!       — Я знаю, что это была постановка.       — А я знаю, кто рассказал всё Чимину. И кто сделал ему больно.       Улыбка, прежде яркая и жизнерадостная, меркнет, исчезает с лица, стирая любой намёк на положительный настрой. Юнги рефлекторно сжимается, желая стать значительно меньше в размерах и исчезнуть из этого мира. Он постыдно опускает голову, даже если помнит, что отец учил никогда не вести себя подобным образом. Он глубоко вдыхает, подбирая слова для оправдания, но вместо храбрости на очередной подвиг нащупывает сковывающий стыд, и тело немного трясёт.       — Я не хотел.       Намджун тяжко вздыхает.       — Я часто думал над тем, почему я продолжаю общаться с тобой и просить у тебя советы. Ведь ты постоянно отбирал у меня самую последнюю надежду, пытался втоптать её ногой в землю, делал всё, чтобы я позабыл о собственной цели, превращал её в ничто. И, наверное, мною двигала не обычная человеческая потребность в достижении счастья, а моё баранье упрямство и необходимость доказать кому-то, что я что-то да могу, что я не просто клоун с третьего курса. Ведь никто меня всерьёз не воспринимал, — Намджун звучит сдержанно, голос больше подходит не для признания горького осознания, а для чтения детской сказки перед сном.       Юнги становится ещё более отвратительно за собственное поведение, он ведь и не осознавал, как губил любимого человека, как наносил ему сильные душевные раны своими словами, даже если был уверен, что действовал из благих намерений.       — Ты буквально уничтожал веру, давил её, потому что и сам в меня не верил. Как и все остальные. Если бы не моя твердолобость, то я бы, пожалуй, и вправду сдался. Но независимо от того, благодаря какой силе толчка я действовал, я всё же здесь. Там, где мечтал оказаться. Чимин мне нравится искренне. Когда я видел его, в моей голове вдруг возникала приятная пустота. Я пока не говорил ему взрослых слов о любви, потому что он ещё не готов к этому, ему надо пережить прошлое и привыкнуть ко мне. Но я постоянно думаю о том, что меня никто не заставит изменить чувства к нему. Так что на полной уверенности заявляю тебе: Чимина я люблю и не посмею, чтобы кто-то вмешивался в наши отношения. Да, я помню, как говорил о том, чтобы желаю тупо трахнуть его для галочки, но, на самом деле, любить его мне хотелось ещё больше.       — Извини, Намджун, я не думал, что всё так получится…       — Да зачем ты вообще ему всё это наговорил?       — Не знаю… я.. я… я с самого начала был уверен, что вы не подходите друг к другу.       — Почему ты решил возомнить себя судьёй? Поэтому и решил довести дело до конца, потому что тебе так хотелось, — ухмыляется Намджун. — Я был уверен, что ты на моей стороне.       Юнги прошибает током от тона его голоса, его это сильно задевает, но он не посмеет нанести ответный удар Намджуну. Ведь Юнги это заслужил. Он всё стоит на месте, покачиваясь от слабости, и думает о том, стоит ли ему ещё что-то произносить –стоит ли произнести то, что долгое время крутится в его голове? Ведь он и вправду верил в Намджуна, только верил не в его возможность завоевать место рядом с Чимином, а в то, что Намджун сумеет разглядеть чувства Юнги к нему. Его разрывает от боли и негодования, но кто он такой, чтобы иметь право причинять неудобства человеку своими ненужными признаниями? Он умрёт вместе с ними на фоне чужого счастья. Хочется быть эгоистом, но только не по отношению к Намджуну, он ни в коем случае не виноват. И Юнги молчит, пряча выступающие слёзы за чёлкой, да чтобы он исчез из этой жизни прямо сейчас.       — Ты поговорил с Юнги? — Чимин подаёт Намджуну бокал шампанского, сбрасывает с себя полотенце и погружается в джакузи, тут же прижимаясь к плечу парня.       — Ага.       — И ты сказал ему всё, как мы и договорились?       — Ты хотел сказать: как приказал мне? — Намджун улыбается, отпивая шампанское, обнимает Чимина за плечо. Да, он определённо счастлив.       — Ты понял, что я имею в виду. Раз со всем этим покончено, то давай… займёмся с тобой этим в джакузи.       Намджун лжёт, поэтому просто уводит Чимина в поцелуй, надеясь больше никогда не возвращаться к этому диалогу.       — Думаю, будет лучше, если мы прекратим с тобой общаться, из этого не выйдет ничего хорошего.       — Проклятье, Юнги, мы с тобой хорошо сдружились, да, ты говнюк, да, ты серьёзно накосячил, но кто не совершает ошибок? Я не хочу терять связь с тобой.       — Мне! — отчаянно выкрикивает Юнги и ударяет себя по груди. — Мне от этого дерьмово будет, обо мне, блять, подумай!       — Ты о чём?!       — Ни о чём, Намджун, совершенно ни о чём! Ты никогда вокруг себя ничего не замечаешь! Просто подумай, как это будет выглядеть со стороны! Блять!       И они расходятся, но точка в их необычных взаимоотношениях не обозначается. Скорее, запятая или многоточие.       В столовой, в самом углу, за тем одиноким столиком беззвучной тенью прячется Юнги. Безжизненным взглядом он разглядывает суп, мешает его ложкой, будто надеясь этим действием разбудить в себе аппетит, и время от времени украдкой поглядывает на Намджуна, гордо занимающего своё законное место. Ему больно. Ему тошно. Ему тоскливо. Ему одиноко. И во всей этой ненависти виноват только он сам; в то время как Намджун сумел достроить мост для собственного счастья, Юнги только в конечном итоге смог сам стать причиной собственного несчастья. В эту секунду хочется оказаться возле того раскрытого окна. И Намджун, крепко обнимая Чимина за талию, только и думает: «Какой же я счастливый…»