Койнойокан

***

      Очередное возвращение на первоначальную позицию, в ту отправную точку, где они друг о друге знали что-то поверхностно, где были знакомыми только через слухи. Руки в приветствии не жали, но друг о друге вечно что-то слышали.       Намджун встречает Чимина возле подъезда, но вместо ласкового «Привет, котик» получает ледяной взгляд. Он нагоняет Чимина до того, как тот успевает сесть в такси. Наверняка Чимин перед парами – на которые, как обычно, опоздает, – заскочит в кофейню, что находится в противоположной от университета стороне, и возьмёт привычные 400 миллилитров капучино. Нет, американо. Нет, эспрессо, чтобы наверняка, – ему так и не удалось замазать консилером синяки под глазами, белки предательски красные, а губы искусаны в кровь.       — Отпусти дверь, урод, — агрессивно выплёвывает Чимин, презрительно оглядывая Намджуна с головы до ног, — иначе я за себя не ручаюсь.       — Ты даже не можешь выслушать меня.       — Чтобы позволить тебе в очередной раз залить своё дерьмо мне в уши?! Довольно, с меня хватит этого бреда, поэтому катись в ад! Я сказал, что видеть тебя не желаю, и ещё раз подойдёшь ко мне – я попрошу своих друзей об одолжении.       Чимин бьёт Намджуна по голени, заставляя того упасть на колени, его удар выглядит заученным, будто на протяжении всей жизни он этим и занимается – одним ударом сбивает с ног предателей, которым позволил себе довериться. Намджун шипит от неожиданной боли в икрах, на мгновение расслабляет пальцы и опоминается только тогда, когда его лицо обдаёт пыль из-под колёс. Возможно, Чимин, сидя на пассажирском кресле, на прощание показывает свой средний палец, просто чтобы душа успокоилась, и прикуривает.       Намджун неутешительно мотает головой, всплывает мысль: «Истеричка».       — Правильно думаешь, — прожёвывая рис, соглашается с парнем Юнги, — я же говорил, что он тебя ни во что ставить не будет. Вопрос времени, как говорится.       — Да почему?! Сколько бы я не думал об этом, всё никак не могу понять, что же, блять, я такого натворил? Ещё утром он был таким нежным, у нас ведь были планы, ну! А теперь что? Остаётся радоваться, что он мне при встрече кислотой в лицо не плеснул, слышал, он на такое способен. Что-то мне подсказывает, что кто-то тому посодействовал. Сука, найду гниду – хребет поломаю! — он демонстративно хрустит пальцами, сжатыми в кулаки, Юнги с трудом проглатывает.       — Ты уверен, что после всего он всё ещё нужен тебе?       — Головой думаешь вообще, не? — на поверхности глаз вспыхивает огонь ненависти. — Он что, какая-то вещь, чтобы сидеть вот так и думать, отбросить в сторону или оставить у себя? Хм-м-м, дай подумать: макчикен или бигмак? Так я должен думать, по-твоему?! Чувства есть – и точка, он мой. И ничей другой. Что за говнарь это сделал? Наверняка кто-то из его шайки или очередной фанатик. Что мне теперь, бегать у него за спиной и избавляться от каждого, кто посмеет к нему приблизиться? Вот скажи мне, Юнги, а? Вот кому потребовалось вставлять колёса в палки?       — Палки в колёса.       — Блять, я этого человека даже в лицо не знаю, а он мне всё равно, сука, жить мешает! Ты должен мне помочь.       — С чего этого? Я уже достаточно сделал для твоего счастья, не собираюсь в очередной раз рыться в вашем гейском белье.       Намджун раскрывает рот, чтобы продолжить свою гневную тираду, но тут же замолкает, наблюдая, как Чимин заходит в столовую, гордо приподняв подбородок, и высокомерно разглядывает помещение, намеренно садится в самом центре, со звоном посуды опускает на стол поднос и подзывает к себе своих однокурсников. Лица у них всех такие глупые и бесцветные, один Чимин, возвышаясь над ними святым ликом, – точно вычурный мазок на однотонном полотне. Через какое-то время кто-то из компании Чимина оглядываются на столик Юнги и Намджуна и, не отводя от них взгляда, что-то торопливо произносят, обсуждают друг с другом и не скрывают едких улыбок.       — Крысы вероломные! — сквозь зубы произносит Намджун, ударяя кулаком по поверхности столика. — Сейчас ведь всему университету растреплют всё обо мне! Будут насмехаться, какой я ничтожный, как мало я сумел продержаться рядом с ним! Их двуличные поганые рожи, терпеть их не могу, твари, только и умеют, что жрать и жрать людей без остановки!       Намджун бьёт по ножке стола и, просунув руки в карманы брюк, поднимается с места, Юнги так и не произносит необходимых слов, способных остудить намджуновский пыл, он, пожираемый собственной виной, просто теряется в такой ситуации. Юнги безмолвно следит за тем, как Намджун уверенно направляется к столику Чимина.       — Разговор есть. Серьёзный. — Начинает первым Намджун, когда на него обращают внимание все, кроме самого Чимина. — Не знаю, кто что тебе там наплёл, но ты должен знать, что это всё неправда.       Чимин только продолжает смеяться над чьей-то шуткой, падая на спинку стула, и за одно мгновение оказывается на плече какого-то крупного парня, пальцами лаская его крепкую грудь. Очередная пощёчина по гордости. Уже третья по счёту.       — Это тот клоун, про которого вы тут все рассказывали?       — Слышь, кабан, морду захлопнул.       — Кого кабаном назвал, утырок?       Намджуна не интересует тот человек, к которому обращается, в память только крепко въедается это плечо, на которое упал Чимин, будто невербально ища у него поддержку и защиту. Самолюбие требует схватить этого парня и разорвать на две части, на лице сводит каждую мышцу, кулаки сжимаются сильнее. Намджун уже вынимает руки из карманов, чтобы бросить вызов, но со спины подскакивает Юнги, хватает парня за плечи и оттаскивает назад, уводит куда подальше, только Намджун отмахивается, дёргается всем телом и требует: «Не мешай».       — Что, кому-то недостаточно было одного предупреждения?       — Я, вообще-то, с Чимином говорю, а не с его шавками.       — А вот это ты зря, — Юнги ослабляет хватку, делает несколько шагов назад в тот момент, когда Намджун ловит крепкий удар солнечным сплетением.       По помещению разносится скрип раздвигающихся стульев, на которые натыкается Намджун, сгибаясь пополам, столы падают, задетые студенты возмущаются. Намджун пытается выпрямиться, начать дышать в полную грудь, но лёгкие, сжатые от боли, больше не расширяются. Он в панике успевает ударить ногой парня по бедру, а рёбра, сломанные, будто острием вонзаются в мягкие мышцы лёгких. Намджун продолжает оглаживать грудную клетку, надеясь вернуть себе способность дышать, и получает кулаком по скуле, очередной удар под дых и как заключительная нота – апперкот. Рефлекторно Намджун сплёвывает кровь на пол, в голове возникает шум, поглощающий собой чужие вскрики и тревожные голоса, замыленным взглядом обводит помещение в поиске лица Чимина, но оно больше не выделяется пёстрым пятном. Оно меркнет на фоне всех остальных, теряется. Намджун ненавидит себя за откровенно отвратительную реакцию тела, думает только о том, как Чимин сейчас насмехается над ним, упивается зрелищем, тешит собственное эго, улыбается презренно, глумится. Почему-то не вера в себя, а слепая ярость придаёт Намджуну сил, он распрямляется, готовясь нанести ответный удар. Солнце, прорывающееся в помещение через окна, бьёт по глазам, и Намджун теряет чёткость очертаний фигур, просто позволяет себе ударить наугад, но понимает, что попадает туда, куда требуется, – слышит это в болезненном стоне и чувствует через боль в костяшках. Дрожь проходится по мышцам правой руки, и Намджун падает на колено, хватаясь за предплечье. Что же с ним такое?       В тот момент, когда Намджуну должны были нанести сокрушающий удар, в столовую забегают двое пожилых охранников, кричат: «Прекратить драку!» и расталкивают студентов, занятых съёмкой драки на телефон. Те расступаются.