Вспомнить Нельзя Забыть

      Дан       — Слав, привет! — встречаю друга на полном позитиве, сразу убирая трубку подальше от уха. Не нужно предугадывать его реакцию — всё заранее известно.       — Волков, твою мать! — орёт как резанный. Изображаю искреннее удивление. Всë равно гном меня не видит. А почему бы и нет? Ситуация — пиздец, хоть вешайся, но защитная реакция всегда быстрее меня.       — Что случилось, дружище? — захожу издалека.       — Дантрес, — резко становится серьёзным, — скажи, пожалуйста, друг, — делаю осторожный вздох, и так зная — звук сейчас пойдёт по нарастающей, — почему меня покусали мои же дети?!       — Плохо воспитал?..       В это время переползаю повыше на подоконник и колени к себе подтягиваю.       — Воспитанием у нас занимается Кира! Кстати, тебе от неё привет. — На той стороне трубки звучит фоном утробное рычание.       — А сама она этого сказать не может? — прощупываю почву, предполагая масштабы катастрофы.       — Сказала бы, но очень трудно говорить, когда ты в обороте!       — Так вытряхни её из волчьей шкуры, — предлагаю как вариант, попутно присаживаюсь на корты и хорошенько так замахиваюсь скалкой, невесть откуда взявшейся в моей оперативной съëмной квартире. Недолгая передышка — и сажусь, обратно опуская руку.       — Не могу… — перестаёт орать и, сукан, идёт моей же дорогой. — Дан, ты позови, пожалуйста, к телефону Виктора… Очень надо с ним поговорить.       Пара капель пота лениво сползают по спине, веду плечами, снимая раздражение, жду, пока пот впитается в футболку.       — Он сейчас… немножко занят.       — Чем?!       — Славка, да не ори ты, как женщина в кризисе, говори спокойно. — Молчит. — Вик не может подойти, потому что… — тут мне становится немного стыдно, совсем слегка, — я его вырубил. Ментально! Только чуть-чуть усыпил.       — Зачем?.. — глупый вопрос. Нравится мне его пиздить, хобби такое! — Опять перемудрил с ролевыми играми?! А я тебе говорил, не наряжай его в немца!       — Братан, — второй замах, рык, передышка, — он перенервничал, и я его перезагрузил. Кстати, Леон там не рядом? Хотел кое-что спросить…       — Рядом. Вон сидит, глазами хлопает, сейчас задней лапой за ухом чухал. Трубку ему передать?!..       — Вся стая с ушами? — иду ва-банк.       — Да-а-а, — и как же гаденько он тянет это «да», — все в зверином обороте! Вообще все! Даже те, которые в гости пришли! Салан в ахуе. Я не понимаю, что происходит. И видят всевышние, я знаю только одного инкуба, который мог это сделать!       — А я его знаю?..       — ДАН!       — Ладно, признаю, кажется, в случившемся есть часть моей вины. Наверное. Хотя неточно. Вдруг это Вик нечаянно сам?       — Так спроси у него.       — Не могу.       — Без сознания?       — Уже нет. Очухался. Просто… — Как бы так помягче. — Он меня не помнит. А ещё… его теперь два.       — Вот тебе здорово, ты же всегда групповуху хотел! — Прикрываю трубку, а то Вик стал на меня коситься ещё более подозрительно. И брезгливо немного. Праведник нашёлся.       — Его реально два, — палку убираю, больше она не нужна, — Вик — человек и… рядом волк. Прикинь!       Пауза длится целую вечность, продолжаю обливаться холодным потом, пока Виктор гладит холку своему же внутреннему зверю, который сейчас реально вырвался наружу и сидит у его ног, продолжая на меня безостановочно рычать, как трактор. Ладно, хоть в размерах стал меньше, сойдёт за откормленную овчарку… издалека.       — Постараюсь узнать в управлении, что это может быть. Вдруг вирус какой… Волков, а ты часом сам не раздвоился?       — Я единственный и неповторимый. Дубликат невозможен, да и земля не вынесет. Славище, ты не вздумай пока ничего разведывать. Салан подведёшь под удар. Как только узнают, что стая без контроля вожака, то сразу найдутся желающие их изолировать. А живым никто не дастся. Будет резня.       — Ты уверен, что при Бойко это стоило говорить? — гном интересуется вполне резонно — две пары глаз следят за каждым моим действием.       — Я уже ни в чём не уверен. И в этот раз не уверен даже в себе. Славка, сейчас мы в полной жопе, и не представляю, что делать. Так глубоко мы ещё не заходили.       Он не говорит, что всё будет хорошо, и мы прорвёмся, не подсказывает, как поступить, и в принципе молчит. В такой же тишине и сбрасывает, ведь никто из нас не знает в совершенстве природу волков, и как происходит оборот. Почему вдруг они стали сильнее людей и закрепили звериную сущность? Что будет дальше, никто не скажет тоже, но всё это хуйня по сравнению с тем, что на меня сейчас в упор смотрит Вик, вообще-то, на мне навеки запечатлённый, и… по ощущениям не узнает!       Я помню этот взгляд: настороженный, диковатый и принципиально не желающий идти на контакт. Таким его первый раз и встретил, только тогда он был в шкуре. А ещё нас тянуло друг к другу со страшной силой проклятье, а сейчас всё только отталкивало. Особенно погром, который мы учудили, пока выясняли отношения. Бойко завёлся: стены на него давят, в бетонном гадюшнике дышать нечем, от еды из супермаркета уже желудок свернулся, а люди, увлечённые своими пороками, настолько озлоблены, что впору бы взять автомат и проредить. Меня до трясучки вынесла жизнь в лесном посёлке, эта полная изоляция — вроде бы полно места, а скрыться негде, везде за тобой следят, вынюхивают и нарушают личное пространство. Я задыхался там, как он здесь. Заполучили обоюдно доставленный дискомфорт. Только не учёл фазу луны, голод волка, тревогу вожака за стаю и взрывной нрав Виктора. Видимо, произошёл запуск цепной реакции, потому что сначала отключился я, буквально на пару секунд, а когда очнулся, на меня уже кидался зверь, а Виктор лежал на полу и также тяжело приходил в себя. Подумал, что после того как я отшвырнул зверя, и он, скуля, ударился об стену, обнажив клыки, волчара теперь бросится на Виктора, но такого не случилось. Зверь замер над телом и стал защищать. От меня. Как будто я мог причинить Бойко реальный вред.       Перенервничав, вырубил Вика, тем самым выкроив себе время на подумать. Волк атаке не поддался. Стоило ударить сильнее, но нехорошее предчувствие тревожило: животина может и не выдержать удара — беспокойство о зверской судьбе в дальнейшем отрезвило. Неизвестно, как зверь с нами связан…       И вот мы здесь, втроём. На кухне в съёмной квартире на окраине Кемерова. Кругом разгром, в душé раздрай, руки трясутся, как у запойного алкоголика, тварь ещё эта рычит, скалится, и пора бы уже что-то делать, знать бы только что. Ведь ничего не понятно, и сохраниться не успел. Щёлкаю кнопкой чайника. Хоть какое-то движение…       — Как голова? — спрашиваю у парня, покачивающегося напротив. Стоит из чистого упрямства, а самого шатает неслабо, глаза мутные, как после сотрясения мозга, но ссадина на скуле — моя работа — постепенно затягивается — уже неплохо.       — Замечательно, — выговаривает сквозь зубы и продолжает смотреть вроде и на меня, но как на пустое место. Эй, парень! Вообще-то, ты за меня был готов умереть ещё час назад! — А ты кто?       Добивает мои нервы. Улыбаюсь. А хули ещё остаётся? Оттягиваю ворот футболки, наклоняю голову. На, смотри, кто я.       — Бля, я столько не выпью.       Ах, ты ж сукин сын! От возмущения я чуть не прослезился. И не заматерился. И не убил.       — А если посмотреть хорошенько? — предлагаю на полном серьёзе, продолжая буравить его взглядом.       Нехотя подходит: выправка армейская, спина прямая, как доска, напряжён. Скидывает мою отросшую гриву в сторону и пристально изучает своё творение. А посмотреть есть на что. Метки сразу две: одна старая, которую свести хотели, вторая свежая, причём совсем недавно в порыве страсти он снова вгрызся, как будто там вкуснее всего. Метка у волков, как отпечаток пальца, с чужой свою не спутаешь.       — Дорогой, — отдёргиваю голову назад, стряхивая его любопытный взгляд, — может, обнимемся?       Мотает головой и кривится вполне натурально. Не представляет даже, как у меня всё внутри обрывается, как болит за грудиной, и душит паника. Но улыбаюсь в ответ на любую его реакцию. Ничего больше не остаётся.       — Тогда по делу.       Сползаю со своего укрытия и на негнущихся ногах иду к шкафу, достаю две кружки, наливаю кипяток, плюхаю пакетики с заваркой. Одну протягиваю ему. Берёт осторожно и отставляет на стол подальше. Именно в этот момент затаившийся зверь кидается на меня. Кто куда рванул — не поняли, то ли я за Вика, то ли он ко мне, но зверь влетел ему в грудь и так же быстро сел обратно, стоило только их глазам встретиться. Кружка вдребезги. Всё, блядь, напился!       Сердце ещё долго колотится, как ненормальное. Зубастую пасть вижу около своего лица, едва прикрыв глаза, и это реально страшно. Но ритм сбило не испугом, а сработавшим, как надо, рефлексом. Вик чувствует, кого должен защищать, это сильнее генов неча, это то, что есть только у нас двоих, и оно всё ещё живо. Ему этот факт не понравился, Бойко даже покраснел, словно смутился, или…       — Ты не веришь, что ли, что мог спать с мужиком? — делаю предположение, уж больно эротично красным он залился.       — До этого момента не замечал за собой ничего такого, но сказанное тобою было бы последним, что я хотел узнать.       — А ещё ты не всегда сверху.       А что? Мне тоже больно, я просто не показываю. Надо разделить конфетку надвое. И нечего тут говорить, что его утрата — часть сущности, волчара же живой. Пока…       — Как ты заставил меня поставить метку? — вот это поворот.       — Я до встречи с тобой даже не знал о возможности её постановки!       — Вот и жил бы в неведении! Зачем в моей жизни нарисовался? — ого, как сильно мужика перезапустили.       — Это не я себя укусил. — Вспоминаю через силу, кто из нас тут старше и должен быть умнее. Раньше эту роль брал на себя Вик, а я расплёскивал эмоции, которые он мастерски разливал по банкам и убирал на хранение, а я, наоборот, всё в себя впитываю и страшно хочу его придушить. — Но, может, мы опустим тот факт, что ты меня любишь без памяти и готов ради меня на всё, — краснота на его лице становится ярче, — и вернёмся к насущным проблемам? Тебя не смущает твоя звериная сущность, шароёбищаяся по кухне сама по себе?       Они переглянулись со зверем, и оба уставились на меня, как будто это я виноват. Поднимаю примирительно руки.       — Вик, это не я тебя сломал.       — А кто?.. — не могу слышать упрямство в его голосе. — Что-то мне подсказывает, до встречи с тобой у меня всё было хорошо.       — Всё хорошо у тебя было в яйце у папки! А после рождения — полнейшим адом. И заметь, не я тому виной.       — Говоришь, как будто ты единственная радость в моей жизни!       Смотрю на него и понимаю: пацан реально не въезжает. Не помнит меня, возможно, и стаю обрывками, последние годы нашей жизни стёрты под ноль. Себя разве что. У него снова бледное лицо и пустые болезненные глаза, в которых нет страха, но есть сомнение и тревога. Руки трясутся, как и мои, и душа трясётся, я уверен, и паршиво ему и физически, и морально. К тому же, я хотя бы знаю о наших чувствах, и они живы во мне. Пусть Бойко меня не помнит, но, по крайней мере, вот он стоит передо мной живой, и, надеюсь, всё остальное можно исправить. Я обязан это сделать ради нас. А Вик видит совершенно чужого человека, но о котором, помимо воли, обязан заботиться из-за метки и желательно испытывать чувства. Вот такая вот несправедливость. Ко всей его радости, я не человек. Не оборотень. Мужик к тому же. Совсем пиздец.       — Может, мне тебя ненадолго вырубить?.. — предлагаю искренне, а то мало ли истерика или нервный срыв.       — А здоровья хватит?.. — закономерный ответ.       Такими темпами мы подружиться не сможем, решаю для обоих искать мирные пути, но как же это сложно!       Что делать и куда ехать, особо не выбираю, так как и выбора никакого нет. Сунуться в управление — подставить Бойко, он занял слишком сильную позицию в стае. Более того, другие общины стали проявлять интерес к его персоне и часто приезжать за советом, не понимая, как в таком юном для вожака возрасте он добился потрясающих результатов в общении со стаей, сделав всех единым организмом. Я, собственно, потому и психанул с переездом в город, уж слишком до хрена части организма его заботили. Как только узнают о слабости Бойко — его постараются ликвидировать. Или заполучить. Действовать придётся скрытно, а это сложно, учитывая недопса, которого нужно тащить с собой как запчасть. Всё познаётся в сравнении, и сейчас я почти готов признать — перегнул палку. Почти. Вик сам виноват, слишком много мне позволял. Главное — это ему не пиздануть.       — Ты в курсе, что вслух думаешь?..       Поворачиваюсь на звук, Бойко стоит уже переодетый: тёмные джинсы, водолазка — моя, ремень — мой, куртка его, потому что моя будет жать в плечах, а то бы и её напялил.       — Привычка, — пожимаю плечами, прикусывая жало, накидываю капюшон толстовки, а сверху пялю кожанку — ранняя осень теплом не балует. — Напрягает?       — Есть немного. Не особо приятно слушать твои размышления обо мне. Тем более не всегда хорошие.       — С чего такое мнение? — вот тут я конкретно не понял.       — Такое чувство, что я у тебя в подчинении: ведёшь меня, как собаку на привязи, куда взбредёт, и заставляешь выполнять команды. Если бы я тебя любил, — а вот это «если бы» кольнуло, — то делал бы так, но не потому, что нравится, а чтобы хорошо было тебе. Со мной. Получается, используешь меня, как тебе удобно. Где тут любовь с твоей стороны?       Если честно, я просто сел. Проходит не меньше минуты, прежде чем у меня появляется дар речи, и возвращается дыхание, которое задерживал, дабы на эмоциях не разойтись в крике. Испытание нас ждёт сложное. Для обоих. Проверка чувств на вшивость, и, кажется, я её уже не прохожу. Тут хоть на говно изойдись, а заставить полюбить нельзя. Хотя… это ли говорить инкубу, смысл жизни которого именно в «подчинении». Я потому на Бойко и подсел, что он никогда не продавал себя, не просил любить, не уговаривал и не подставлялся по дури, приходилось брать самому. Потому что только ему хватало сил быть рядом, другой бы давно сломался, а этот — сильнее меня, в чём-то умнее и терпимее, и я не представляю уже, как без него прожить. Не хочу больше никого! Такой вот пиздец всемирного масштаба. И не надо говорить, будто такова порода инкубов, и, закрепившись, мы от других кормиться не можем. Это сильнее обеих наших пород. Всеми силами надо это сохранить.       — Судишь по поступкам обычно, а сейчас — по первому впечатлению. Ты дезориентирован, и единственный способ собрать информацию — поверхностный, чем и занимаешься. Потом поймёшь, как был не прав. И ещё ты, Вик, ни черта обо мне не знаешь. Ты — нет, а он — указываю пальцем на грудь, наверняка набил бы тебе лицо за такие слова.       — В том и дело: я осознаю, что не прилепил бы метку на кого попало. Но ты мне не нравишься. Совсем.       Злость ненадолго затмевает разум. Помню вспышку красного света и то, как плотно сжал зубы до скрежета, а когда открыл глаза — Бойко уже тяжело дышал ртом, на висках у него испарина, а возбуждение, которое он сейчас испытывал, было, наверное, самым сильным из тех, которые он помнил. Желание застало его неожиданно, и он не был готов. А я оттолкнул его от себя ещё больше, напугав. Молодец, Дан, так держать. Отпускаю так же быстро, стряхиваю с себя морок, злость и панику. Не мешало бы всё это ещё смыть водой, но времени нет, поэтому выхожу за дверь, бросив через плечо, чтобы не забыл собачку.       Единственный, кто знает нечей достаточно хорошо и может помочь — Даймон. Этот демон осел почти в тысяче километрах от нас, и пилить до него около суток, учитывая, что километре на восьмисотом дорога превращается в грунтовку. Позвонить было бы проще, но, во-первых, я хочу понаблюдать за поведением Бойко и кое-что нехорошее решить для себя, а во-вторых, прослушку никто не отменял, и она здорово может нас подставить в этот раз.       Грузимся молча. В потёмках. Двор вымер на время, даже луна не соизволила показаться. Нас провожает натужный скрип качелей и едва слышимый грохот машин вдалеке. Живность загоняем в багажник внедорожника, Вик постелил ему плед, но волчара всё равно продолжает ворчать и дыбить на загривке шерсть. Гоню от себя мысли его кастрировать, вдруг потом после воссоединения получится казус…       Выезжаем под звуки радио, раздающего попсовые мотивы, не заботясь о разжижении мозга. Виктор осматривается по сторонам, прислушивается. Но я замечаю для себя: больше он не пытается настороженно принюхиваться, как будто часть его особенностей постепенно атрофируется за ненадобностью. Это нехорошо. Я бы даже сказал, очень плохо.       Как только выезжаем за город, давлю на газ. Темнота в отсутствие освещения на трассе меня не пугает, зрение меняется на ночное, и вижу буквально каждую ямку и выбоину. Тишина раздражает. Между нами она, как иголка, колющая без разбора везде, чаще попадая в сердце. Развлекает разве что волк, он с увлечением что-то грызет в багажнике и, чует моё сердце, делает это специально. Может, напьётся масла и уснёт?..       Ненависть, взращённая годами к этому виду, должна была давно оставить меня, благодаря Вику научился же глушить животные порывы, но вот именно к этой особи — непреодолимое желание сократить популяцию волков на одного. Аж руки чешутся!       — Да успокой ты зверя! — рявкаю, не выдержав, когда мохнатость начинает когтями царапать тачку. Видимо, жрать больше нечего.       — Ему не по себе и движухи нет, — поясняет мне собеседник, всё это время старательно делающий беззаботный вид, будто я не вижу, как он меня разглядывает.       — Спеть ему? — предлагаю на полном серьёзе. Как назло, живность начинает выть. Сам решил разбавить путешествие музыкой. Меня хватает на пять минут. Вспоминаю осла из Шрека и его вопрос «мы уже приехали?». Как же я теперь понимаю огра!       — Хорошо, пусть сгрызёт что-нибудь, только заткни его, — прошу Бойко, он ухмыляется одними глазами и разводит руками, мол, не в его компетенции. Сговорились.       Ладно, перенимаю их правила и врубаю выключенную ранее с психу акустику на полную. Хорошую акустику. Качественную! Втыкаю флешку, а там у меня шансон, попса, рок, инструменталка, иногда всё в одном треке… Их хватает на четыре минуты, я засёк. Виктор делает музыку тише, пробует поймать радио, но догнав, что тут оно уже не ловит, и вовсе выключает звук. Молчит. Я праздную победу, но одному грустно.       — Не хочешь поговорить? — спрашиваю из вежливости, вдруг у него есть вопросы.       — Пока не вижу смысла. — Отвык уже от его прямолинейного упрямства. — Как вспомню что-то — задам вопрос.       — А что вообще помнишь?       Сворачиваю круто вправо и держусь по центру дороги, ибо по краям трассу расхуйкали так, что потом ходовку собирать заново придётся.       — Всё. Муштру, военку, стаю, как стал вожаком. Всё, кроме тебя, — говорит это спокойно, и если бы я его не знал, то даже поверил бы, но слишком хорошо знаком с этой защитной реакцией.       — Выглядишь бодро. — попытка поддержать так себе… — Доставляет дискомфорт потеря памяти?       — Напрягает отсутствие возможности слышать стаю. — Смотрит в окно, не хочет показывать эмоции. — Как будто оглох.       — Они уже большие — без тебя справятся. Постараемся быстрее всё уладить. Но… Чего-то ты не договариваешь. Болит где-то?       — В груди.       — Там болеть нечему, Вик. — Наконец на меня поднимают взгляд. — Твоё сердце же у меня.       Как бы невзначай расчёсываю метку. Есть реакция, уставился обратно, надулся.       — Могу сказать, как есть? — а вот это мне не нравится.       — Попробуй.       — Где гарантия, что память отшибло не твоими намеренными действиями, и сейчас ты не везёшь нас в ловушку?..       Ценю честность. Но не в этой ситуации. Лучше бы сидел молча. Как можно доказать человеку что-то, если у тебя нет его доверия?       — Я чудовище, Бойко, но не на столько.       — Докажи.       Биться головой об приборку бессмысленно. Я знал: до встречи со мной Вик был упрям, ему так было нужно, чтобы не сломаться и оставаться сильным, но сейчас это неимоверно бесит.       Останавливаюсь на обочине, плавно скатившись по холму, повезло — не грязь. Глушу машину. Закуриваю. Делаю пару затяжек, а потом так же спокойно перегибаюсь через Вика и открываю его дверь.       — Я никого не держу. — Смотрит с прищуром, прощупывает, пытается анализировать, но давно пора понять: со мной всё через жопу, и его муки бессмысленны. — Можешь идти. Можешь взять волка. Хочешь — бери машину. Мне не впервой выбираться и не из таких ситуаций. Один справлюсь. Только всегда именно ты просил решать всё вместе и не пороть горячку. Сейчас я стараюсь поступать, как делал ты. Честно стараюсь. Вот, блядь, всей душой, хотя у меня её нет! Но ни хрена не получается! Доказывать тебе, что не враг — бессмысленно, к тому моменту, как начнёшь доверять, мы оба уже сдохнем!       — Ты-то почему?       Вообще, я ещё не всё сказал, но меня перебили. Или специально переключили. Наивности и простоты в вожаке никогда не водилось — не поведусь на его щенячий взгляд. Он меня изучает, как и я его.       — Мы запечатлены, бестолочь! Причём немного эксклюзивно. Помрёт один, следом второй. Бонус тебе вместо сервиза на свадьбу.       — Значит ты спасаешь себя?..       — Начинаю понимать Кира, почему он тебя пиздил. — Мотаю головой, выбрасываю окурок, прикуриваю вторую. — Ты или уходишь, или закрываешь дверь — дует.       Закрывает. Ждёт. Смотрит, как будто кино сейчас начнётся. Волк тихо порыкивает. Дым ему не нравится. Выбрасываю почти полную сигарету и просто дышу свежим воздухом.       — А я курю?..       Ухмыляюсь на его вопрос.       — Ты — не куришь. — Перестаёт коситься на пачку, валяющуюся сверху. — И меня пытаешься отучить.       — Значит, не кури! — сам понимает, какую глупость сморозил, улыбается. Показываю ему фак и завожу мотор, дорога только началась, а я уже устал. Неплохо бы километров через триста поспать.       Мука, о которой забыл за последние годы, возвращается снова. Виски гудят, горло пересохло, временами начинает выкручивать все сухожилия, ломая тело голодом. Шея взмокла, бросает в жар. Дабы слегка остыть, прикручиваю печку в машине и приоткрываю окно. Свежий ночной воздух остужает быстро, полоса дороги вновь расширяется и уже увереннее давлю на газ. Что делать дальше?..       Вик       Если кто-то не понимает, каково это — выпустить внутреннего зверя, посмотрите наглядно. У меня не просто ощущение повреждения моей реальности, она словно перекроена, переписана, нет, гораздо хуже — из меня словно кусок вырвали с мясом, с душой и рядом посадили. Дышит часто, горячо, вывалив длинный шершавый язык. Вот «Я» — Волк. А «Я» — Человек — справляется с тем, что стал втрое слабее? Откуда мне знать, насколько я был силён. Сила ушла со зверем, чувствую его смятение, злость, сердцебиение. Оборотню в себе сложнее разбираться с потерей человеческой составляющей. Я ещё успел стать вожаком. Обстоятельств не помню. Как Кир допустил, чтобы щенок его подсидел? Волк касается влажным носом пальцев, ему не нравится здесь. Вопрос, чудовищно назревший… Как?! Это произошло?! Кто нас разделил? Кому это вообще под силу? С трудом принимаю ситуацию, мозги плавятся. Но волк рядом связан со мной, могу его успокоить и рукой, и взглядом, и мыслью. И конечно, не как собаку. Древняя сила кипит в крови, в глазах — тоска. Зверю дискомфортно. Был бы в лесу в стае, возможно, реагировал бы естественнее, но сейчас здесь, в машине, рвётся в хлам, мечется, не находя покоя, тянет меня назад в Салан. Будто наяву вижу свой дом, но вся острота исчезла. Не чувствую себя частью стаи, вижу всех, но нет связи ни с кем. Понимаю, как всё неправильно, и так не должно быть. Надо разобраться. Хотя бы для того, чтобы вспомнить себя. А меня куда-то тащит этот… Странный. Пахнущий мной, отмеченный мной… Невероятно сильный и непереносимо самоуверенный. Безумие! Мог ли я по доброй воле запечатлеться с таким?!       Короткие покалывающие ментальные атаки. Словно кто-то осторожно проникает в мой мозг, взламывает по сложному коду с деликатностью нейрохирурга, любым резким движением напрямую боясь привести к необратимым последствиям. А куда ещё хуже? Словно смотрю на себя в зеркало и пытаюсь принять действительность всю разом. Неузнаваемую, едва осязаемую. Мне не хватает чувств, запахов, звуков, мир вокруг оглох, выцвел, стал пресным, как соевое мясо… Думаю, постепенно привыкну. Но…       Мужик этот рядом говорит о нашей связи. В глазах отчаяние, и от этого злость несоизмеримая с нормальной, ещё одна доза — и он задохнётся. Почему это должно меня заботить? Если я не помню. Имя своё помню?       Виктор Бойко. Произношу вслух. Патлатый вздрагивает, пристально смотрит в глаза. Почему волк рядом сразу срывается в рычание? Почему защищает меня… Он не человек? Опаснее.       — А теперь назови моё имя, Вик, чёрт тебя подери, ты же знаешь его!!! — его злость звенит, как лезвия в поединке у самого уха.       — Зачем? Жить с тобой в городе я не собираюсь! Помочь помогу, если понадобится. Но так-то вижу, ты и сам ведьмачишь неплохо. Куда едем?       Проморгавшись, мой нежданный спутник глотает досаду огромным куском и возвращается за руль. Гонит бесстрашно километров пятьдесят, благо трасса лежит ровным полотном. Нагревается, чтобы я почувствовал лёгкий запах его пота. Открывает окно, дышит. Похоже, это он один и сжигает в салоне кислород. Я молчу, приглядываюсь: доверять или нет? Странное ощущение, будто от меня мало что зависит, и мне явно не договаривают на две трети проблем. Это задевает.       Глаза бы прикрыть и подумать, попытаться вспомнить произошедшее три часа назад, когда очнулся в городской квартире в компании запечатлённого со мной ведьмака и волка. Уверен, смогу… Не верю никому, кроме себя. Честно говоря, не понимаю, почему бы нам не отпустить зверя на все четыре стороны? Скорее всего, парень несёт за него ответственность. Тогда при чём тут я? Волк меня защищает, а на него бросается. Дан… Да, именно так и орал кто-то в трубку. В виске выстукивает противный молоточек, отматываю время назад, вспоминая, как попал в этот город, с какой целью встретился с патлатым? Он меня заманил, или это была запланированная встреча? Тишина в мыслях.       Снова кто-то ковыряет мозг тонкой иглой, думая, что безопасно. В конце концов, меня никто не гонит силком, не понравится — развернусь и уйду. Вокруг тысяча дорог. Кемерово! Да, вспомнил. Там и Салан, но странным образом сейчас возвращаться туда не хочу. Словно был связан по рукам и ногам, а сейчас спустили с цепи. Хочу немного в мире осмотреться. Себя вроде контролирую, мозг немного контуженный заварил на полную мощность. В кармане лежат документы с моей мордой, по которым я Виктор Бойко двадцати восьми лет. Штампа о браке, слава богу, нет, зато есть незарегистрированный залёт в виде помеченного ведьмака. Что я ему должен, если пускал сверху?.. Об этом не могу не думать, висит в подсознании и не забывается. Может, врёт и время тянет? Ничего к нему не ощущаю, даже опаска прошла. Очевидно, Дан в раздрае, хорошо замаскированном злостью. А мне бы пойти своей дорогой, а не искать смысла в нашей поездке. Но так было бы слишком просто.       Странная вонь пронзает меня насквозь. Резко! Как выстрел в плечо: не смертельно, но обжигающе больно. Она просачивается в салон и выдёргивает в реальность за шкирку.       — Останови!       Дан бьёт по тормозам, только услышав приказ, вздрогнув всем телом.       Выпрыгиваю из машины, едва стихает визг колодок. В десяти шагах — зловонное озеро, затянутое тиной, даже на вид кажущееся мёртвым. Рвотный позыв давлю с усилием. Не теряя времени, срываюсь туда. Мутная неподвижная вода с зелёной шугой ряски и сотнями кувшинок, но запах смерти жуткий. Сколько сбитых собак и пакетов с щенками и котятами зашвырнули томиться в эту тихую заводь… Вот и сейчас один мешок зацепился за побережную высокую траву. Там затихает слабый писк, плач, мольба. Рука Дана падает на моё плечо, но рвусь вперёд, врезаясь в острые заросли, хватаю пакет и, оступившись в тухлую воду, громко матерюсь. На берегу мы оба в деле — вытряхиваем из мешка бедолаг. Пять щенков, мокрых, ненужных… Трое уже бегут по лунным лугам, двое ещё цепляются за сучью жизнь. Я сую комки под куртку к полыхнувшему горячим жаром телу, к сердцу, грею, грею, чуть придерживая холодных дрожащих крох, которые и псиной даже не пахнут. Только родились, ещё не засохла пуповина, а их в тёмный пакет — и на смерть.       Правильно, никто не обязан выращивать всех ненужных щенков. Мне словно по коже полоснули бритвой, желая отсечь милосердие. Дан стоит рядом молча, вероятно, понимая мои чувства.       Сходил за небольшой лопатой, вырыл яму. Туда хороним троих. Жду, пока и эти двое уснут на моей груди. Когда сердечко одного затихает, меня мутит. Тёплого щенка укладываем в общую могилу и засыпаем землёй. Последний, чудом выживший, спит, чуть вздрагивая, но упрямо живёт за весь загубленный помёт.       — Садись в машину, темнеет. — слышу приказ над головой, на каком-то ментальном уровне ощущая, как Дан хочет курить. А ещё царапает его спокойствие. Даже не безразличие, а, скорее, безучастие. Сейчас смог увидеть в его глазах опыт, такой получают только прожитыми годами и кровью — настораживаюсь сильнее…       Позади завыл волк, отпевая бедных щенков, и неважно, что собачьих — страшно и горько, когда умирают дети.       Падаю на переднее в этот раз, рукой придерживая щенка под курткой.       — Ты всегда такой. Лиши тебя стаи — найдёшь новую, — не своим голосом, надорванным в нескольких местах, произносит Дан. С укором. — Заткни волка, пожалуйста, — вежливость сквозь зубы, — а то я сам скоро завою.       — Тут ближайший посёлок какой? — спрашиваю своего горе-запечатлённого.       — Богом забытый, какой ещё, мы в глуши. Тут частный сектор. А что?       — Поехали.       Смотрю в распахнувшиеся полы плаща сумерек, ничего нового они не покажут, если учесть, что часть моей жизни не поддаётся воспоминаниям.       Едем петляя по побитой дороге, сюда власти точно не скоро нагрянут с ремонтом. Перед машиной неожиданно выскакивает собака, так ярко блеснув золотистым боком в свете фар. Дан громко материт сучью Анну Каренину, а я спешно выхожу из салона.       Псина смотрит на меня, словно ждёт чуда. Большие влажные глаза умоляют, сорванное горестным скулежом горло издаёт лишь тихие скрипы. Я вынимаю щенка из-за пазухи, мать взвизгивает и принимается лизать руку и найдёныша. На душе немного попускает, выдыхается.       Сажусь на заднее, Дан бледен и измотан, словно всосал весь негатив.       — Ну говори, вожак, кого будем теперь спасать? — ведьмак ложится на руль, кусая фалангу пальца.       — Я бы уже где-нибудь парканулся поспать, — невозмутимо отвечаю в зеркало заднего вида.       — Да ты что?! Всё-таки едем, куда планировали изначально?       — Я никуда не хотел ехать, везёшь ты, меня особо не спрашивая. Поэтому…       Он срывается с места, меня аж назад откинуло, и заворчал потревоженный волк. Чего злится? Если знает меня так хорошо? Наверное, он всё же сильно беспокоится. С этими мыслями меня догоняет дремота.