Зарисовки

Его мир кричит, внутри разрывая агонией, расплавляя в пальцах изящный металл с рукоятью резной, по морозным впадинам узоров растекаясь вязкой и горячей багряностью. Стекая по зеркальному лезвию, словно река бежит вниз по течению со скоростью, превышающей ветер, собираясь каплями крупными на острие и падая так ритмично: кап-кап. Рука сжимает собственный отворот ханьфу, склоняясь немного вперед, обещая потерять вот-вот равновесие. И дышит: так тяжело, так часто, жадно глотая ядовитый туман губами, впуская в легкие, где цветами календулы разрастется поле, пронизывая мягкие стенки острыми краями лепестков, разрезая, словно тонкая струна и впиваясь в клетку ребер. Он, словно по привычке, голову приподнимает, смотрит исподлобья во тьму, глазницами пустыми, что прикрыты белоснежной тканью с лепестками красных роз там, где должны быть светлые зрачки, создавая иллюзию пристального взгляда и зубы стискивает до скрежета. Крылья ноздрей раздуваются, и, словно дикий зверь, готовый сорваться на галоп, руку вперед вытягивает и носком от земли отталкивается, делая выпад резкий, колющий. Шуан Хуа не знает промахов с темной энергией, но заполняющие цветки календулы разве могут пахнуть так маняще-больно? Слышит лишь легкий, плавный шаг в сторону и ухмылку на чужих губах, словно враг плывет в тумане, а не наступает на гордость даоса подошвой сапога, притаптывая в грязи. — Ты слишком распереживался! — яркий, красочный смешок эхом раскатывается и сливается с мороком, накрывая собой все в пределах чжана. И темная сталь лишь аккуратно касается плеча белоснежного ханьфу, приминая и оставляя пару хлопков плоскостью. Такой жест, полный издевки, не может быть не замеченным, не принятым на свой собственный счет, и не проигнорирован. Белоснежное лезвие с узорами морозными касается темного, проезжается по клинку, создавая искры и сладкий звон, заставляя противника все же воспринимать себя всерьёз, а не играться, как со сломанной игрушкой, к которой нужно снисхождение. Теперь схватка приобретает совершенно другой вид, становится больше похожей на страстное танго клинков, с поочередным наступлением и ведением боя. Вместо площадки — захламлённый двор похоронного дома, где запнуться обо что-либо — ничего не стоит. Вместо музыки — лязг метала о металл. Сюэ Ян улыбается, аки чёрт, которому такое безбожно нравится, да и... что это? На лице даоса виднеется тень улыбки. О, и ему определенно нравится, но разве может ли столь праведный человек признаться в чем-то столь жестоком? Конечно же нет. Улыбка испаряется и на лице снова читается большими буквами слово: "боль". Ему больно даже от того, что приходится сражаться со своим дорогим "другом", но других выходов больше нет и быть не может. Полы одежд так прекрасно разлетаются, рвутся на лоскуты с треском и опадают оземь ошметками некогда былой шелковой роскоши. Волосы развиваются от поступи ветра в резких движениях, изредка хлестая даже оппонента по щекам, заставляя глаза жмурить и отшатываться назад. Разве это не назвать страстью? В ход идут любые подручные средства: вот Ян острием землю подцепляет, комьями грязи кидаясь в даоцзана, а вот и Синчэнь, благородный муж, от резкого взмаха мечом ударной волной кидает потрёпанную корзину с овощами, которую недавно и латал. — Прямо в яблочко! — Ян смеется, хоть и редисом в глаз прилетело, определенно будет фингал. И босяк отчаянно моргает, пытаясь унять неприятное раздражение и смахнуть выступившую влагу, и улыбается. Исход еще не до конца решен, но предрешен где-то свыше. Умирать безумно не хотелось, как и не хотелось быть снова сосланным на суд, где уж точно прирежут как последнюю свинью и останки им и скормят. Лучше уж принять веселую смерть от рук того, к кому привык, ведь ему будет еще больнее, правда же? Резко выбросив из легких весь накопленный кислород за один раз, Сюэ бездумно кидается в прыжке на Синчэня: тот открыт и стоит, словно фарфоровая статуя, обеими руками удерживая рукоять меча, словно из одной тот выскальзывает от медной влаги на коже. Вот он, маленький шанс на исправление ситуации и, едва касаясь ногами земли, останавливаясь почти нос к носу с даоцзаном — что-то хрустнет, заставляя рывком выплюнуть сгусток крови, что окрашивает зубы красным. — Попался, да? — улыбаясь, Сюэ Цзянцзай из рук выпускает, с грохотом и клубьями пыли, что поднимаются в воздухе, и смотрит, запоминает лицо своего убийцы, который тихо, без единой эмоции на лице, плачет кровавыми слезами. — Теперь тебе больно? Ослабленные, потрясывающиеся пальцы тянутся к белоснежной коже на лице, оглаживая скулы и щеки, размазывая кровь, словно живой румянец. Никто не отвечает, только клинок Шуан Хуа глубже входит в тело, выбивая хриплые стоны боли, сокращая дистанцию меж заклятыми врагами на расстоянии четырех цуней длины рукояти, которую уже никто не держит. Сяо Синчэнь лишь давит на эфес собственной грудью, а после руками обнимает бледнеющее лицо Сюэ Яна и голову склоняя, губами касается чужих, оставляя горький поцелуй, со вкусом меди, прежде чем они расстанутся навсегда. Чужое тело обмякает, почти заваливается назад, но лишь удерживается трясущимися руками даоса, с такой силой впиваясь в лопатки босяка, что костяшки становятся цвета ханьфу. И рукоять Шуан Хуа давит на грудь, в области солнечного сплетения слишком больно, словно вот-вот и прорвет плоть и заберет жизнь. И мир его кричит, объятый агонией и тихими порывами ветра, что завывают, оставляя после себя лишь осознание беспробудного одиночества, в которое вовлек себя сам, загнав в тупик своими лишними эмоциями.