Шторм.

Гию смотрит в окно, размышляя над тем, какой тяжёлый выдался день. Больше всего проблем доставил, конечно же, Санеми. Хотя Томиока до сих пор не знал, как относиться к столпу ветра. Но пока Шинадзугава лично сам не сказал ему о своём поле, Гию будет считать его парнем. Может, у братьев своеобразное чувство юмора и Томиока просто его не понимает. Да и не его это дело. С Санеми они не были хорошими друзьями, столп воды вообще не умел быть дружелюбным, так что Гию предпочитал оставаться в стороне, хотя посоветоваться с Узуем и Ренгоку желание было, но он его подавил. Всё же Шинадзугава не желал, чтобы об этом хоть кто-то распространялся. Томиока почесал свою щёку, на которой была ссадина от их небольшой потасовки. Гию не был намерен драться. Но Санеми это мало волновало, поэтому столп ветра был готов крушить всё на своём пути. С того инцидента они больше не пересеклись и Томиока не удивился бы, если Санеми уже отбыл. Решив, что перед следующим днём необходимо хорошо выспаться, ведь ещё неизвестно, в котором час утра или ночи, гости поднимут шум, Томика лёг спать. Сон сначала не шёл к нему, отвлекая на неясные образы столпа ветра. Гию не понимал почему, но он думал о том, какой Санеми был бы девушкой. На таких размышлениях он и заснул. Но сон его длился недолго, и был нарушен внезапным посетителем, что тихо прокрался в его комнату. У Гию был очень чуткий сон, и он мгновенно проснулся от тихих шагов и просто ощущения чужого присутствия. В темноте он не видел неизвестного, лишь подождал, когда нарушитель подойдёт ближе и склонится над ним. А дальше дело техники. Гию сделал подсечку, заваливая оппонента и оказываясь на нём, сжал его запястья, прижимая их к полу. Томиока даже в слабом лунном свете мог разглядеть короткие белые волосы и глубокие шрамы на чужом лице. В эту минуту Гию почувствовал себя странно. Лицо Санеми казалось ещё более непривлекательным, чем в жизни и отпугнуло бы любого другого, но Томиока даже не сразу понял, что зачарован. Он отпустил одно запястье, хотя столп под ним и не особо сопротивлялся, а затем протянул руку, слегка дотрагиваясь до чужих шрамах, вспоминая родное лицо так не вовремя. — Какого хрена? — зарычал Шинадзугава, клацнув челюстью, в попытках укусить Гию, но столп воды вовремя убрал свою руку. — Зачем ты пробрался ко мне в комнату? — Гию недовольно смотрел на Санеми. — Ты нарушил все возможные границы, и моё гостеприимство подходит к концу. Шинадзугава скривился, попытался сбросить Гию, но безуспешно, хотя Томиока прекрасно понимал, что Санеми прикладывает недостаточно усилий. — Что тебе нужно? — Гию пристально смотрел на соратника. — Может уже слезешь с меня? — Санеми на удивление старался быть тихим. Томиока заметил это, потому что голос Шинадзугавы постоянно стремился сорваться на недовольный крик, но он то и дело себя одёргивал. Гию думал с секунду и всё же отпустил Санеми, сев рядом и пристально смотря на лежащего столпа. Неужели Шинадзугава пришёл для того, чтобы продолжить дневной спор? Санеми буравил взглядом потолок, хмурясь ещё недовольней. Ситуация самая паршивая, а всё его младший братец виноват! И почему именно Гию? Этот парень бесил больше всех! — Ну, так что? — спросил Томиока, напоминая о том, что он всё ещё ждёт ответа. — Ты последний человек на земле, который должен был узнать об этом, — рыкнул Шинадзугава. — Я очень этим недоволен, но я… дал клятву. Ояката-сан с самого начала всё знал, ещё до нашей первой встречи. Мы долго говорили с ним, и он принял тот факт, что я не хочу об этом распространяться и желаю скрыть… Он разрешил мне оставить всё, как есть, но с одним условием. Томиока продолжал хранить молчание. Раз Ояката-сан сам так решил, то так тому и быть, значит, он не имеет права осуждать его выбор и выбор Санеми. Должно быть, это всё правда. — Ты – женщина, — сказал Гию, смотря на Шинадзугаву и пытаясь разглядеть в нём хоть что-то женственное. Хотя Томиока не особо разбирался в женственности, но определённые личные стандарты у него были. И ни под один из них столп ветра не попадал. Шинадзугава сел, недовольно скривившись. Этот… этот бесящий тип так легко говорил о том, что так сложно было для самого Санеми! Какое он вообще имел право?! Только бесил этим ещё сильнее. — Да, — нехотя и с большим трудом признал Санеми, смотря в сторону, лишь бы не на эту безэмоциональную физиономию Гию. — Да, чёрт возьми. И я терпеть не могу это в себе. Это делает меня слабым. Я даже отвык говорить как женщина. Но… Ояката-сан принял меня таким, позволил мне быть таким и сохранил всё в секрете, хотя и не одобрял. И я думал, что если соглашусь на его условия, то всё будет хорошо, никто никогда не узнает, но этот чёртов Генья… если бы не он, ты бы никогда не узнал! Гию слушал всё это молча. Значит, это правда. Но даже эта правда не меняла его отношения к Шинадзугаве. Томиока всё ещё не понимал того, почему Санеми всё ему это рассказывает. — Ты поклялся всё рассказать тому, кто об этом узнает? — предположил Томиока. — Если бы всё было так просто, — недовольно посмотрел на него Санеми, а затем стал расстёгивать китель подрагивающими пальцами. — Должно быть, Ояката-сан всё это предвидел заранее и благословил. По крайней мере, на тот момент у меня даже не возникло вопроса, а что делать, если первой обо всём узнает женщина? Но, чёрт возьми, это ты! Почему это ты?! Гию ничего не понимал. Он лишь хмурился, наблюдая за тем, как Санеми избавляется от верха. Под одеждой у него оказались утягивающие бинты, прятавшие его грудь. Томиока почему-то почувствовал волнение и захотел отвернуться, но сдержал себя. — Что ты делаешь? — голос его ни на минуту не задрожал, не выдал волнение. — Я поклялся Оякате-сану, — с горечью говорил Шинадзугава, — что первый человек, который узнает правду обо мне, станет моим первым мужчиной. И последним, потому что потом я пущу тебе кишки, Гию, но перед этим выколю глаза! — Но я тебя не хочу, — Гию смотрел прямо в лицо Санеми. Шинадзугава замер, прекратив развязывать бинты. По его логике, мужчины всегда хотели женщин, наличие вагины уже должно было возбудить Томиоку. Разве это не так работает? — Что? — потрясённо переспросил Шинадзугава, уставившись на столпа воды. — С чего ты решила, что я захочу быть твоим первым мужчиной? — Гию поднялся и указал девушке на дверь. — Уходи, пожалуйста, мне это не интересно. — Ты не охренел ли, кусок говна? — крикнула Санеми, вскакивая на ноги. — Ты слышишь, что ты несёшь? Я поклялась Оякате-сану, что… — Но я ему таких клятв не давал, — Гию смотрел прямо в глаза Шинадзугавы. — Расскажи об этом кому-нибудь ещё, но мне это не интересно. — Это из-за моего лица? — она шагнула ближе, сокращая расстояние между ними. — Я для тебя уродлива да? — Мне всегда нравились шрамы, — Гию протянул руку и прохладными пальцами коснулся самой кромки самого длинного шрама. — Они делают тебя особенной, неповторимой. Как отпечаток печали на твоей душе. Что-то горькое и невозвратное. Боль, что ты несёшь не только на своём сердце, но и на своём лице. Шинадзугава не нашла, что сказать. Почему-то на этих словах сердце быстро забилось в груди, от прикосновения подогнулись коленки. Этот чёртов Гию… что он с ней делал? Почему этот ненавистный парень вдруг стал таким… потрясающим в её глазах? Это какие-то демонические чары? — Но спать я с тобой не буду, — Гию убрал руку. — Я ничего к тебе не чувствую. И замолчал, так и не сказав, что больше не имеет никаких прав на чувства. Он не может, потому что поклялся себе больше никого не любить. И он не имел права касаться Санеми как женщину. Это было большой ошибкой – дотрагиваться до её тёплой кожи, потому что внутри что-то болезненно отозвалось. Они так и смотрели друг другу в глаза, пока в комнату не ворвался запыхавшийся Генья. — Сестра, не делай глупостей! — воскликнул Шинадзугава, но потрясённо замер. Он то думал, что сестрица уже наматывает внутренности Гию на свой меч… А она стоит почти нагая перед ним! Этот чёртов Томиока, ну он у Геньи поплатится за то, что принуждал его любимую старшую сестричку к аморальным вещам!