Happily ever after

Боже, храни прошлое – «Кладбище домашних животных» С. Кинг

Чаще всего Фран не помнил, что больше никто не несется галопом с работы, чтобы увидеть его дома, обнять в прихожей и задушить запахом дорогущего одеколона, ценности которого Фран никогда не понимал. Он продолжал ждать десяти часов вечера, продолжал готовить больше, чем на одну персону, методично закидывал в машинку давно перестиранные вещи, сервировал стол на двоих, словно ничего и не произошло. Да ведь вроде и не произошло – «Это шутка, Скуало! Он просто задерживается на работе, я звонил ему час назад». В последнее время Фран плохо понимал разницу между реальными вещами и ирреальными: иногда его рабочий час проходил за секунду (Фран просто разглядывал свои руки, словно не верил, что это продолжение его тела), порой несколько минут длились вечно – в эти редкие моменты Фран с истерикой осознавал, почему время остановилось. Память перестала быть верной подругой. Фран методично обклеивал пространство над кроватью въедливыми оранжевыми стикерами, потому что многие вещи перемешивались, как носки в комоде: он приехал с подарком к Хром, хотя день рождения был у Мукуро, отправил отчет по работе в среду, хотя должен был сделать это в понедельник. Одна из самых тоскливых метаморфоз, произошедших с Франом, – он перестал есть. Фран знал, что нужно ежедневно выпивать два литра воды и впихивать в себя куски чего-то хотя бы с виду напоминающего еду, но на фоне произошедшего (а произошедшего ли?) это казалось такой мелочью, что он успешно закрывал глаза. Какая разница – поест он сегодня или через четыре дня? Поездки в общественном транспорте стали девятым кругом ада по Данте лично для Франа, потому что люди казались счастливыми. Почему? Это же нечестно! И, когда Фран произносил в мыслях слово «нечестно», его разум затуманивался удручающим осознанием того факта, что «Фран, милый, только, пожалуйста, постарайся держать себя в руках. Бельфегор… он… его насмерть сбила машина недалеко от офиса». Ха-ха Люди требуют от тебя смирения с той мыслью, что человек, которого ты искал очень долго, и который еще дольше искал тебя, просто исчез. Пропал со всех радаров. По мнению Франа, смириться с мыслью, что Бельфегор больше никогда не будет сопеть ему в ухо ночью, можно было только одним способом – выдрать бытовыми клещами, которые хранились на самой верхней полке кухни, все воспоминания из головы и зарыть их как можно дальше в лесу; желательно на границе штата, чтобы никто и никогда не заинтересовался этим местом ввиду территориальных распрей. Что советовали остальные? Психолог, домашнее животное, смена квартиры, уютные посиделки с друзьями, которые вечно оборачивались гробовым молчанием, потому что каждый элементарно не знал что сказать. У Франа первое время возникало ощущение, что никто в этом гребаном мире не сталкивался со смертью, кроме него. Но потом это ушло на второй план: Фран отрешился. Он честно поливал собранные Бельфегором кактусы, протирал от пыли книжные полки в его кабинете, дочитывал книгу, которую они начинали читать вместе. Он ждал вечера и смотрел на дверь с ощущением, что сейчас в дверной замок проникнет ключ, и раздастся характерный треск. Но звука не было. Вторая порция ужина протухала. Рубашки начинали терять цвет из-за регулярной стирки. Страницы книги подходили к концу. Фран не знал, что произойдет, когда он перелистнет последнюю. Самое страшное никогда не выразишь толком. Фран не верил в Господа Бога, но регулярно утром спрашивал у него что делать. В ответ от Бога Фран получал ничего. Видимо, молчание было своеобразным намеком на то, что с мёртвыми должен разбираться не он. В дьявола, к слову, Фран не верил тоже, но каждый вечер просил забрать его душу хотя бы ради одного дня счастья. И ничего не происходило. Фран пришел к выводу, что его душа – потёмки, и дьяволу, видимо, даже представить было страшно, что бы случилось, если бы он перевёз её в ад. Наверное, своей тьмой душа Франа заглушила бы огонь костров. Бог посылал к дьяволу. Дьявол, очевидно, отсылал обратно к Богу. В ответ было одно и то же бесконечное тупое молчание. Дверной замок по-прежнему не издавал ни звука. Вечером Великой среды Фран захлопнул начатую когда-то вместе (и законченную им одним) книгу, посмотрел на входную дверь и закрыл глаза. Дверной замок издал характерный треск, но Фран не стал оборачиваться. Он продолжал сидеть с закрытыми глазами. «Что ты заслужил, то твоё, а что твоё, все равно до тебя доберется», – подумал Фран Моретти. Шаги затихли у него за спиной. Тишина. Холодная рука легла на плечо Франа. Голос Бельфегора был скрипучим, землистым. - Милый, – произнес он.