Они сошлись, как лёд и пламень...

      Обычно я сплю так крепко, что даже если придут люди с разукрашенными причёсками и татуировками на лицах и начнут брать интервью, то всё равно не смогут разбудить. Но сейчас меня без особых усилий вытащил из сна слабый толчок по бедру. Присев на кровати, стараюсь продрать глаза и как только это удаётся, кошусь на Уильямса, который не нарочно, но прервал мой отдых.       Всё бы ничего, но он опять принялся за своё. Не с его тремя сломанными рёбрами можно спать на животе, обняв подушку руками и уткнувшись в неё лицом. Мама только два дня назад удивлялась, как это за три недели у крепко сложенного, атлетичного и молодого организма наблюдалась черепашья динамика, больше характерная для стариков? Что ж, эту загадку я разгадала… Подползаю к блондину поближе и начинаю аккуратно трясти за плечо, стараясь разбудить:       – Катон… Катон! Просыпайся, тебе нельзя так спать! – на мою неумелую попытку поднять Уильямса, он лишь лениво отмахнулся рукой, что-то пробубнив нечленораздельное в подушку, – Какой же ты упёртый, ведь самому же больно делаешь, – произношу кряхтя, стараясь перевернуть парня хотя бы на здоровый бок.       Со второй попытки мне это удаётся и, поддавшись, Катон нехотя переворачивается на спину, возмущённо скрестив руки на груди, будто бы я его без причины подняла. Тянусь к тумбочке и включаю прикроватную лампу, а, обернувшись назад, вижу, Катона, недовольно поджавшего губы и щурящегося от источника света.       – Вот скажи, что у тебя за маниакальное желание спать на животе? – спрашиваю я, попутно проверяя бандаж на груди несопротивляющегося парня, и, убедившись в целостности повязки, оставляю Уильямса в покое.       – Мне так удобно, я не привык спать на спине или боку, – ворчит Катон, рукой указывая на ночник, – И, вообще, я опять не смогу уснуть…       – Спать захочешь – уснёшь. Дай угадаю, я тебя вечером укладываю, укладываю, а ночью ты упорно переворачиваешься? – задаю риторический вопрос, прекрасно зная ответ.       Катон довольно кивает, подобно коту, нажравшемуся свежей сметаны, а я, неуклюже встав с кровати и одёрнув задравшуюся футболку, направляюсь к выходу из спальни.       – Эй, ты куда? – доносится из-за спины встревоженный голос Уильямса.       – Сейчас вернусь, – бросаю я, направляясь в бывшую комнату парня.       Уже через минуту возвращаюсь обратно в спальню, держа в каждой руке по подушке.       – Нет… – простонал Катон, увидев предметы, догадываясь, что я собралась с ним делать, – Не начинай…       – Да, – передразниваю парня, усаживаясь подле него на кровати, – Если ты, как маленький ребёнок хочешь спать на перинах – не смею препятствовать.       – Ну, так я точно до утра не засну, – бурчит Уильямс, но всё же не сопротивляется, пока я подкладываю ему под бока по подушке.       – Так точно не перевернёшься, – проверив целостность конструкции, выключаю свет.       – Всё равно скину их, когда заснёшь…       Я наклоняюсь над Катоном и оставляю лёгкий поцелуй на его губах, успев ласково потрепать его мягкие светлые волосы. А вернувшись в горизонтальное положение, нахожу под одеялом как всегда холодную кисть парня и вкладываю свою руку ему в широкую ладонь, чувствуя, как Уильямс уже переплёл в замке наши пальцы.       – Только попробуй… – в шутку угрожаю я, хотя прекрасно догадываюсь, что, проснувшись, увижу Катона дрыхнущего на животе, который всё-таки сбросил на пол ненавистные ему барьеры…       ***       – Китнисс, пойдём на охоту. Мы уже полтора месяца не выбирались в лес, – Катон, оторвавшись от книжки, перевёл взгляд на меня.       – Я туда и собираюсь, – спокойно отвечаю я, направляясь на кухню, собирать сумку.       Но останавливаюсь в дверном проёме, чувствуя затылком прожигающий взгляд ледяных глаз. Обернувшись, вижу Уильямса, смотрящего на меня с непониманием.       – Если бы кое-кто соблюдал рекомендации, то у него уже бы всё зажило, и я бы взяла его с собой, – возвращаюсь к Катону и с иронией начинаю как ребёнку объяснять.       – Нет. Одну в лес не отпущу, – уверенно произносит парень, выхватив у меня из руки сумку для дичи, – Либо мы идём туда вдвоём, либо сидим дома и смотрим телек, валяясь на диване.       Понимая, что сегодняшняя охота накрылась, а противостоять Уильямсу бесполезно, нехотя соглашаюсь. Но дома сидеть уже порядком поднадоело нам обоим, а Катон не любит гулять по Дистрикту, поэтому предлагаю:       – Может, тогда просто прогуляемся по Деревне победителей?       – Тоже вариант, сейчас быстро соберусь и пойдём, – он вернул сумку, прежде чем направиться к лестнице, ведущей на второй этаж.       Уже минут через десять мы неспеша шагали по брусчатке вдоль пустующих домов. Почки на деревьях набухали, а первые цветы на клумбах уже вовсю распускались, подобно нашим чувствам. Пришла весна, пробудившая природу и вернувшая нас к жизни. Впервые за долгое время меня не тревожили приближающиеся Игры или шоу, в которое втянул нас Капитолий. А мысль о предстоящей свадьбе не вызывала отторжения как раньше, а заставляла сердце биться чаще в ожидании следующей зимы.       И всё кажется таким правильным: Уильямс – предназначен мне судьбой, а не навязан столицей. Сейчас, есть только он и я. Мы подобны Амуру и Психее, не желающим расставаться ни на миг. Никто и ничто не могло испортить этот интимный, нежный, искренний, полный любви момент. С ним единственным я могла быть честной, только с ним делиться правдой. С Катоном можно говорить о чём угодно, а можно о чём угодно молчать. Он единственный поймёт и не осудит, ведь сам не понаслышке знает, как изменяется мировоззрение после Игр.       – Вот скажи мне, как ты смогла обогнать меня по баллам? Что ты там такого вытворила? – вдруг нарушил идиллическую тишину Уильямс, выдернув меня из размышлений.       – Ну, я и сама не знаю, – протянула я, остановившись и пытаясь сформулировать ответ.       – Это как? – Катон в недоумении изогнул светлые брови, смотря на меня сверху вниз.       – Я выстрелила в них. Точнее в их сторону, – парень удивлённо округлил голубые глаза, не веря моим словам, – Сначала промахнулась, потом попала в десятку, а они не наблюдали. Ну и слетела с катушек, да и выбила яблоко из пасти жареного поросёнка! – с вызовом заявляю я.       – Узнаю мою Огненную Китнисс! Чего-то подобного я и ожидал, – с усмешкой заявляет Уильямс и прижимает к себе, сомкнув руки у меня за спиной.       – Эй, этого даже я предугадать не могла, – наигранно возмущаюсь, и легонько толкаю его в плечо.       – А тут и предугадывать нечего, – искренне и по-доброму улыбается Катон. Не думаю, что кто-то, кроме меня видел эту настоящую, а не фальшивую улыбку, – Иди сюда.       С этими словами парень наклонился и прижался своим лбом к моему, смотря со всем трепетом и теплотой, на которую был способен, мне в глаза. Таким он был только со мной. Я не удержалась и, прикрыв их, поддалась вперёд, встречаясь с манящими губами Катона, обнимая его за шею. Но Уильямса не устраивает роль ведомого, поэтому он в два счёта перехватывает инициативу, сминая мои губы. Я с удовольствием отвечала на жаркий, страстный, но одновременно медленный и тягучий поцелуй. Впервые за долгое время, у меня в голове образовалась безмятежная пустота. Я наслаждалась этим моментом, казалось, весь мир опустел, и остались лишь мы вдвоём…       – Солнышко, я, конечно, тоже был поражён твоим попаданием в яблочко, но не до такой степени, чтоб прямо на улице с тобой лобызаться.       Грубый знакомый голос вмиг заставляет моменту испариться, а мне в ужасе распахнуть глаза и отпрянуть от Катона, высвободившись из его объятий. Сердце бешено забилось, к щекам притекла кровь, от осознания того, что мы сейчас были не одни. Прямо напротив нас, на своей веранде стоит и гогочет Хеймитч, облокотившись на перила. И отпив из бутылки пойло продолжает:       – Ребятушки, что ж вы месяц назад так не лизались? Проблем меньше было бы, – говорит Эбернети с весёлыми нотками в голосе, а я чувствую, как стыд сменяется на злость, – Вы не похожи на тех, кто полгода назад, на этом же месте клялись друг друга убить. Скорее теперь…       – Хеймитч, заткнись! – выпаливаю я, не давая продолжить его пьяные бредни.       Я из последних сил держалась, чтобы не треснуть ментора. Уж больно у меня чесались кулаки. Могу представить, что творится в голове у вспыльчивого Уильямса. И Эбернети сильно ошибается, если думает, что я буду останавливать Катона…       ***       Начало смеркаться, когда по карнизу глухо застучали капли дождя, первого в этом году. Я, встав с кресла, подхожу к широкому подоконнику и смотрю на ворота Деревни победителей. Интересно, успела ли Прим подоить свою козочку Леди, а мама вернуться из центра города и не промокнуть?       Внезапно открывшаяся дверь заставила меня не на шутку испугаться и стиснуть в руке рулон смотанного эластичного бинта. Я резко обернулась и спокойно выдохнула, увидев вошедшего в спальню Катона.       – Тише, ты чего? – с волнением спросил Уильямс, стягивая с плеч махровое полотенце.       Ну, точно. В доме кроме нас двоих никого нет, и кого я ещё могла увидеть в комнате, кроме парня, ушедшего в душ минут двадцать назад. Совсем трусихой стала.       Перевожу взгляд на Уильямса, стоящего в паре шагов от меня. С потемневших влажных прядок лениво падают уже остывшие капельки воды то на плечо, то на грудь или спину, и, стекают вниз, оставляя мокрые дорожки на мускулистом теле. И тут до меня доходит, что он стоит в одних домашних шортах и ухмыляется, глядя как я, бесцеремонно пялюсь на его обнажённый торс.       – Прекрати лыбиться, я просто поняла, что у тебя рёбра не зафиксированы, – говорю, смутившись, и рукой с бинтом указываю Уильямсу на постель.       – Да-да-да, я так и подумал, – ёрничает Катон, садясь на кровать, и вытягивает руки в стороны, ожидая меня.       Закатываю глаза и пристраиваюсь позади него, отчего прогибается матрац.       Так. Это не сложно. Мама и Прим сотню раз мне объясняли, как накладывать повязку.       Минут через пять мучений победно закалываю край бинта металлическими скобами, но мой взгляд останавливается на открытом участке кожи. Сначала подумала, что показалось, но, внимательно присмотревшись, увидела еле заметную тонкую сеточку шрамов. Некоторые бледные полоски выглядывали из-под бинта, некоторые змейками спускались к пояснице. Штук десять, не больше, но что-то мне подсказывает, что под повязкой спрятались ещё несколько.       Странно, учитывая то, что Уильямсу, как и мне после Игр сделали полную регенерацию. Значит, раны недавние. Похожи на следы когтей кошки, но у нас нет питомцев, да и живность не стала бы драть плоть в неестественных для себя направлениях.       Катон напрягается, что-то заподозрив, а я не удерживаюсь и дотрагиваюсь подушечками пальцев до одной из полос, от чего Уильямс неожиданно дёргается.       – Ты где спину успел поцарапать? – спрашиваю и замечаю, как кожа покрывается мурашками.       – Я не царапал, – холодно отвечает парень, но продолжает сидеть на месте.       – А шрамы откуда? Регенерация же всё убрала, – говорю, продолжая изучать спину Катона.       – Нет, не всё, – отрезает Уильямс, – Да, конечно, это небольшие мелочи, по сравнению с тем, что было, но хирурги в Капитолии знатно перепугались, поняв, что их волшебные технологии дали осечку. Они раза три делали регенерацию, естественно под морфлингом, полностью убрать следы так и не смогли. Хотели попробовать пересадить кожу, но Габи за меня заступилась, понимая, что ещё чуть-чуть и зависимость от наркотика мне обеспечена.       – Чем это тебя так?       – Плеть, ножи, один из псов или волков, а может всё и сразу. Я, честно, не помню, – тихо произнёс Катон, а я с ужасом поняла, что его бьёт крупная дрожь.       Я не могла видеть его лицо, но с лёгкостью читала язык тела: он тратил все свои силы, чтобы просто не сбежать. Осознав, что я делаю Уильямсу больно, заставляя вспоминать прошлое, с ужасом отдёргиваю руку от широкой спины и понимаю, как колотится у меня сердце.       – Не останавливайся, – спокойно продолжает парень, – Я же вижу, что тебе интересно…       Сначала думаю, показалось, однако робкий взгляд голубых глаз, брошенных через плечо, подтвердил, что я не ослышалась. Нерешительно кладу ладони на шрамы, понимая, что Катону неприятно, но ради меня он терпит.       – Вот почему я сплю на животе, – нарушает тишину Уильямс, – Когда спина постоянно в мясо разодрана, затруднительно спать в какой-то другой позе. Так и привык, ещё с Академии. Мать и дед были против отдавать меня туда, но отец их не слушал. Он грезил мечтой стать победителем, вот только дедушка не желал такой судьбы для своего ребёнка. А когда мне исполнилось шесть – отец отдал в Академию. Это тогда дед свой медальон подарил…       Катон остановился, передыхая, а я прижалась к спине, облокотившись щекой чуть ниже плеча, и поддерживающе обняла за талию, понимая, что ему нужно выговориться, слишком долго он всё это держал в себе…       – Я не понимал, за что мне эти ужасы, где я провинился, что меня засунули в пекло ада. Тренировки на грани возможностей, скудное питание, помещение в любые локации на несколько дней, регулярные пытки болью, холодом, огнём, наказания за малейшие провинности. На восьмом году обучения, я хотел сдаться. Они сломали меня окончательно. Думал, в одной из локаций совершить смертельную ошибку или на тренировке со зверем перестать сопротивляться. Рождение Карли стало вторым дыханием. Я не мог допустить, чтобы у неё была такая же судьба. Тогда я и заключил пари с отцом и на Игры шёл с мыслью «победить, не для себя – для сестрёнки». Я победил… Жалко, дедушка не дождался. Отец посчитал, что уговор с моей стороны нарушен, если Победителей двое. Во время тура, тогда ночью, я пошёл домой поговорить с ним наедине, если по телефону до него не доходило. В общем, повздорили мы знатно: у меня кости до сих пор срастаются, у него – да, тоже, наверное, не всё гладко. Во всяком случае, пока он жив, ноги моей в том доме не будет.       Катон замолчал, отдыхая после своего монолога, и накрыл своей ладонью мои кисти, сцепленные в замок у него на животе. Уильямсу явно стало легче после своего рассказа. Этот страшный шаг нужно было совершить, чтобы отпустить, хотя бы частично прошлое. Катон уже успокоился и не дрожал в моих руках. Мы продолжали сидеть в полной тишине, прижимаясь друг к другу и слушать, как барабанит за окном дождь.       Я всегда считала, что хуже детства, чем моё – не найти. Со смертью папы мне в одиннадцать лет пришлось взять роль кормильца семьи на себя. Как же я ошибалась, думая, что непрекращающиеся поиски пропитания – самое тяжёлое, что может выпасть на долю подростка. Когда Габи рассказывала, как устроены Академии для подготовки профи, я, если честно, думала, что она просто приукрашает. Но увидев следы на спине Катона, которые не смогли убрать даже хирурги Капитолия, а затем реакцию парня на безобидные действия с моей стороны, я поняла, как не сладко жилось Линфорд, Уильямсу и сотням других детей в Академиях.       Интересно, а каким бы он был, если бы не Академия и Игры? Оставался бы таким же замкнутым и вспыльчивым или, наоборот, общительным и лёгким на подъём парнем?       – Чего задумалась? – спрашивает Катон, мягко освобождаясь из моих объятий.       Уильямс развернулся и прижался лбом к моему, не отрывая взгляда от меня. Его голубые глаза, словно океан, манили и утягивали в пучину вод. Была у Катона странная привычка, всматриваться в глаза и вытягивать всё то, что ему интересно.       В такие моменты мне всегда кажется, что Уильямса заменяет опытный гипнотизёр, преследующий свои цели. Он играет, испытывает, дразнит. Вот и сейчас, Катон хитро щурится и едва заметно ухмыляется, заставляя погрузиться меня в омут с головой. Он затеял игру, в которой до последнего момента непонятно, кто победит.       И я не выдерживаю, и прекращаю эти «гляделки». Не знаю, откуда у меня взялось столько уверенности и решительности, но сейчас понимаю, что он – мой человек, и уж если этому случиться, то только с ним, только ему я доверяю…       Примкнув к губам парня, перебираюсь к нему на колени. Что-что, а целоваться Уильямс умел, с ним уже можно было составлять книгу о поцелуях: заботливые и нежные, медленные и ленивые, страстные и горячие. Он, словно художник с палитрой в руках, мог подобрать нужный оттенок ласки под каждый случай.       Катона повело: он полностью погрузился в накрывшее нас обоих желание, вмиг углубляя поцелуй и сплетая наши языки. Низ живота приятно затянуло, и я разорвала поцелуй и толкнула Уильямса в грудь, заставляя приземлиться на подушки. Я нависла над ним, опираясь руками на его плечи, и наклонилась за поцелуем, но Катон увернулся, из-за чего мои губы соприкоснулись с гладковыбритой щекой.       – Достаточно, Китнисс, – сказал Катон, прикрыв глаза и продолжая прерывисто дышать.       В этот момент у меня в голове пронеслась тысяча мыслей, а к горлу подошёл неприятный ком.       – Я сделала что-то не то? – спрашиваю дрожащим голосом и с волнением жду реакции парня, чувствуя, как покрываются румянцем щёки.       – Не сейчас, – тихо ответил Катон, мягко взяв меня за подбородок, тем самым заставив смотреть прямо в глаза.       – Ты не хочешь? – растерянно произношу, пытаясь понять свою ошибку.       – Даже не представляешь, как давно я этого хочу, – Катон аккуратно уложил меня себе на грудь, приобнимая за талию, – Но сейчас не время…       – Я сделала тебе больно? – говорю беспокойно и резко приподнимаю голову, но Уильямс снова настойчиво и крепко прижимает к себе, заставляя уткнуться щекой в эластичный бинт.       – Дело не в рёбрах, Китнисс, дело в тебе, – вдумчиво рассуждает Катон, свободной рукой гладя меня по голове, как это делаю обычно я с ним, – Ты не готова, и я это вижу…       – Но…       – Что «но»? Это наваждение, и я не хочу, чтобы на следующее утро или даже раньше ты пожалела об этом, – успокаивал Катон, – Пойми же, ты лучшее, что случилось в моей жизни, и я боюсь тебя потерять.       Сейчас он был как никогда искренен, пытаясь достучаться до моего сознания. Не представляю, какую выдержку надо иметь, чтобы вот так с лёгкостью отказаться от своего давнего желания.       – Я дождусь того момента, когда ты будешь готова, – тихо шепчет мне на ухо Уильямс, продолжая перебирать между пальцами мои волосы, – У нас с тобой впереди предостаточно времени, моя будущая жена, – Катон усмехается, да и я вместе с ним, – И это не Капитолий, я сам так решил.