Они сошлись, как лёд и пламень...

      Хотя Габи и приготовила для меня комнату, я всё равно туда даже и не поднялась. Больше всего мне хотелось дождаться Катона и объясниться с ним, сказать, что его чувства взаимны.       Да, кто бы мог подумать ещё полгода назад, что я влюблюсь в Уильямса, а он в меня. Хотя, говорят же, что противоположности притягиваются. Вот так и случилось. «Эдакое воплощение огня и льда» пронеслись у меня в голове слова президента Сноу.       Я задремала только под утро на диване в гостиной, стискивая в ладони старый медальон с моей же фотографией. Потрескивание огня в камине прекратилось ещё несколько часов назад, из-за чего в комнате становилось прохладно.       Меня выдернул из дрёмы резкий стук в дверь. Мельком взглянув на часы, я увидела, что доходило восемь утра. Сомнений никаких не было – это вернулся Катон. Я в несколько шагов оказалась у входной двери и открыла её. Передо мной возникла высокая фигура Уильямса, который держал руки крест накрест.       – Габи где? – вместо приветствия начал Катон, говоря тихим, но решительным голосом.       – Она вчера ночью уехала в Капитолий после телефонного звонка, – похоже, Катон опять был не в настроении, но несмотря ни на что я была рада его видеть.       Уильямс недовольно поджал губы и, стянув со спины рюкзак, швырнул его на пол. Странно, вчера он уходил налегке. Только сейчас я заметила приличный синяк на скуле.       – Что случилось? – забеспокоилась я, глядя с каким трудом ему далось такое элементарное действие, как снять с себя ботинки.       – Уходи, Китнисс. Не твоё дело, – совсем тихо сказал Катон, продолжая держать руки скрещенными на груди.       – Да что с тобой такое? – и потянулась ладонью к его лицу, понимая что-то неладное. Но в ответ он сбросил мою ладонь, когда я дотронулась до неповреждённой, прохладной с улицы щеки. Я не могла понять, что с ним. Уильямс явно был без настроения, но и приступа гнева в его действиях не было заметно. И он почти никогда не говорил так тихо, за исключением, тех моментов, когда нужно было сохранить разговор в тайне, между нами.       – Не лезь ко мне. Оставь меня одного, – произнёс Катон, прежде чем подойти к лестнице ведущей на второй этаж.       Я присела на диван, совершенно не понимая, что сейчас произошло. Успокаивало одно, Катон, судя по всему, не собирался крушить весь дом. Скорее всего просто не спал ночью, а сейчас пошёл отдыхать в свою спальню. Но, почему он тогда не позволил остаться с ним? И где это Уильямс схлопотал синяк? В отговорку «не вписался в дверной косяк» не поверю.       В итоге в своих мыслях, я просидела так минут двадцать, и решила подняться в его комнату. Если Катон уже спит, то останусь рядом, а если нет – попытаюсь поговорить.       Оказавшись у его комнаты, я приоткрываю дверь и протискиваюсь внутрь. То, что предстало перед моими глазами, заставило меня в ужасе округлить глаза. Нет, Уильямс не разворотил всю спальню. Катон сейчас сидел на кровати без футболки и обеими руками держался за левую половину грудины, пытаясь втянуть в лёгкие побольше воздуха. Лицо перекосилось от боли, некоторые прядки светлых волос прилипли ко лбу и потемнели из-за испаринки. Катон, даже не обращал на моё присутствие никакого внимания.       Только когда я подошла к нему вплотную и дотронулась до плеча, Уильямс поднял на меня свои ледяные голубые глаза. После чего он достаточно резко встал с кровати, от чего сразу же сдвинул светлые брови и прикусил нижнюю губу.       – Уйди, – такая мольба в непривычно тихом голосе.       – Да у тебя же рёбра сломаны, про синяки вообще молчу! – вспыхиваю я, поражаясь его упёртости, и стараюсь усадить Уильямса обратно.       – Ты не врач, – всё так же тихо продолжил Катон, – Откуда тебе знать?       – А неужели не видно? Ты вздохнуть даже нормально не можешь, – присаживаюсь рядом с Катоном и мягко беру его за запястье, отодвигая тяжёлую руку от повреждённого участка, видя там обширную гематому, – В больницу надо…       Парень отрицательно мотает головой, не соглашаясь с моим предложением.       – Это сейчас был не вопрос, а утверждение. Где в этом Дистрикте больница?       – Я туда не пойду, – Катон ненадолго остановился, и наконец, поглубже вдохнув, продолжил, – Я не хочу оставаться здесь без тебя. Ты и так должна уже быть дома.       – Тогда, когда приедем в Двенадцатый, я сразу же с перрона поведу тебя к маме, – Катон осторожно положил голову мне на плечо, уткнувшись носом в ключицу, и я, поняв беззвучную просьбу, начала поглаживать его макушку, стараясь отвлечь от боли.       – Я не против, – спокойно произнёс Уильямс.       ***       Перевалило за полночь, когда мы проехали Дистрикт-5. Сейчас я уже начала жалеть, что силком не отвела Уильямса в больницу, а решила транспортировать его. Ему стало хуже. А смогу ли я вообще довезти Катона до мамы? Но сразу же ругаю себя за такие мысли. Ну, конечно, довезу. Он же такой крепкий, и не из таких передряг выбирался. Подумаешь температура…       – Вот скажи, оно того стоило? – спрашиваю я, промачивая горячий лоб влажным полотенцем.       – Определённо да, – Катон запинается, стараясь вдохнуть поглубже, – Зато Карли не попадёт в Академию.       – Карли – твоя сестра? – спрашиваю я, стараясь припомнить маленькую девочку со светлым хвостиком и голубыми глазками, как у брата. Катон кивает.       – Ей шесть – значит летом пора в Академию. Я не мог этого допустить, –парень останавливается передохнуть, но вскоре продолжает, – Знаешь, перед Играми, я и отец заключили сделку: если я побеждаю, то он не отдаёт Карли в Академию.       – Но ты же победил.       – Отец считает, что не честно и позорно, – шепчет Катон, – Не думаю, что убедил отца в своей правоте…       – Это он тебя так? – Уильямс слабо кивает.       – Но по крайней мере, теперь дверь в Академию Карли будет закрыта… Пусть хоть у неё будет нормальное детство без ужасов.       – Почему ты так в этом уверен? – спрашиваю я, поправляя его съехавшую подушку.       – Деньги в этом мире решают всё, – Катон слабо улыбнулся, а я присела рядом.       – Ты подкупил их? – Уильямс утвердительно кивает и тянет ко мне руку, но закашливается, и сразу же кладёт ладонь обратно на рёбра.       Его лицо перекосилось от боли, и вот тут уже плохо стало мне. Я не могу ничем помочь Катону, кроме как оставаться рядом и пытаться сбить температуру. Не знаю кому сейчас больнее: Катону от физической боли или мне, приходящейся смотреть как он мучается. Я, поняв, чего хочет Уильямс, беру его за руку, а второй начинаю поглаживать голову, как любит Катон. От этого он прикрывает глаза.       – Попробуй поспать, полегче должно стать, – прошу я, хотя понимаю, что ночка будет длинной.       – Останься со мной, хорошо? – Катон смотрит мне глаза в глаза, и я киваю. Ну куда я его сейчас оставлю? – Прости меня… Прости за всё…       Что? Неужели я не ослышалась? Может быть он просто сказал так тихо, что мне показалось? Но факт оставался фактом: Катон впервые извинился передо мной.       ***       Ночью глаз я так и не сомкнула, мои надежды, что температура спадёт, накрылись медным тазом. Стало только хуже. Катон, конечно, попытался поспать, но дальше беспокойной дрёмы дело не пошло. Более того, под утро приступы кашля участились и появилось неприятное последствие этого…       – Плохо дело, – прошептал Катон, вытирая с губы собственную кровь.       – Не говори глупостей, сейчас уже у мамы будем. Минут пять – семь и дойдём, – я вела Катона в дом в Шлаке, пытаясь успокоить парня.       Хотя сама понимала, что в кашле с кровью нормального ничего нет. Похоже теперь повреждены и лёгкие. А может у меня просто паранойя? Сейчас мама посмотрит, и скажет, что это просто ушиб. Глупо на это надеяться, но может всё-таки…       – Мам! Прим! Помощь ваша нужна! – с порога кричу я, придерживая Катона за плечи. На мои крики в коридор сразу же выбегают обе, – Он рёбра травмировал.       Мама без лишних вопросов кивает и ведёт Катона на кухню, попутно командуя Прим что-то принести. Я всегда с восхищением наблюдала, как женщина, которая без моей помощи не могла паука прибить на глазах становилась бесстрашным воином. Можно сказать, что именно в такие моменты, она и знает для чего живёт.       Из-за противного кота, что перекрыл мне путь, я чуть замешкалась, а когда вошла на кухню, то увидела, что Прим перебирает скляночки и пузырьки что-то ища, а мама уже, успев стащить с Катона кофту и футболку, осматривала почерневшую гематому на левом ряду рёбер.       – Кашель с кровью есть? – спокойно спрашивает мама и, получив утвердительный кивок от Уильямса командует уже мне, – Китнисс, мой руки, будешь помогать, и вскипяти воду.       – Что-то серьёзное? – спрашиваю я, подходя к кухонному столу, на котором мама уже уложила Уильямса.       – Левый ряд – сломаны рёбра четыре-шесть. Седьмое, похоже, треснуло. Из-за того, что грудная клетка долго оставалась незафиксированной, образовался гемоторакс. Надо убирать кровь, – мама носилась по кухне туда-сюда, готовя инструменты, – Прим, коли пока морфлинг.       – Нет, стой… Не надо… – остановил мою сестру Катон, – После Игр меня из-за этой штуки чуть наркоманом не сделали… Обойдусь без него.       Я несколько раз видела, как к маме приносили шахтёров из-под завалов, с раздробленными грудинами. И всем она давала это лекарство. Особенно, если нужно было оперировать.       – Утёнок, коли! Ты видишь: он не в себе! – сестра нерешительно остановилась, поглядывая то на меня, то на маму, ожидая, дальнейших указаний.       – Попробуем без морфлинга, – вынесла вердикт мама, а я чуть не захлебнулась от возмущения, – Прим, доставай приборы, сейчас начинать будем.       – Эй, успокойся, – Катон накрыл мою руку своей холодной ладонью, – Мне не впервые терпеть боль.       Нехотя соглашаюсь, понимая, что ничего не смогу изменить. Я никогда не могла смотреть, как мама делает операции, поэтому уже собиралась уйти из дома, но ко мне обратилась Прим:       – Останься здесь, будешь его отвлекать и, если понадобится, держать.       Скрепя сердце, прохожу обратно на кухню и становлюсь над головой Катона, чтобы не мешать ни маме, ни сестре. Голубые глаза осознанно смотрят на меня, а я, под смиренным взглядом, кладу обе ладони на горячие щёки и начинаю чуть поглаживать.       Я старалась смотреть только на лицо, понимая, что не хочу видеть зону операции. Но как только смотрящие на меня льдинки закрылись, светлые брови сдвинулись к переносице, а губы сомкнулись в тонкую полоску, мне стало дурно.       – Нет! Нет! Я не могу… – сказала я, отступив на шаг назад, – Прости, Катон, я не могу…       Я стремглав вылетела в коридор и, наспех обувшись и накинув на себя куртку, выскочила из дома. И побежала подальше от дома, туда, где меня никто не достанет. Я побежала в лес. Перед глазами так и стояло лицо Уильямса, перекорёженное от боли.       Сначала у меня была мысль пойти к озеру и домику, но эта идея быстро провалилась из-за мокрого снега. Туда и так путь не близкий, так ещё и сугробы начали таять. Кроме меня и папы про это место никто не знал. Как только Катон поправится, обязательно отведу его туда.       Потом мне пришла идея поохотиться. И пускай, я выскочила из дома только накинув одежду, но лук и стрелы я всегда прятала в лесу. Минут через десять неспешной ходьбы я уже дошла до старого дерева и достала колчан и лук из прогнившей колоды. Всё было на своём месте, как мы с Катоном и оставили полмесяца назад.       Охота не ладилась, а может я и не старалась. Я просто ходила по лесу, погружённая в свои мысли. Один раз заметила дикую индюшку, да и в ту не попала. Ладно, пусть живёт.       Бросив это бесполезное дело, я залезла на ближайшее подходящее дерево отдохнуть, и в этот момент почувствовала в кармане джинсов предмет. Поудобнее усевшись на крепкой ветке, я достала мешающую вещь. Талисман Уильямса…       Я же ещё вчера собиралась ему вернуть. Интересно, как он сейчас там? Мама уже, наверное, закончила свои экзекуции. Да, мне стыдно, что не смогла остаться с Катоном, бросив его одного. Мысленно прикинув, сколько времени прошло после моего побега, я, спустившись на землю, побрела обратно домой.       ***       Когда я зашла в дом, меня встретила непривычная тишина. Первым делом, сняв верхнюю одежду, я направилась на кухню и застала Прим, сидящую у Катона. Похоже, он спал.        – Китнисс, иди сюда, чего в дверях стоишь? – прошептала мне утёнок, и я подошла к ним поближе.       Нерешительно взглянув на спящего парня, я заметила, что его грудь обтягивала белая широкая повязка, а на лбу лежало влажное полотенце.       – Всё прошло хорошо: кровь из плевральной полости убрали, на рёбра наложили тугую повязку, чтобы правильно срастались, – начала тихо говорить Прим, видя, как я кошусь на Уильямса.       – Давно он спит?       – Отключился, когда мама начала на место рёбра ставить. Так и спит, – Прим встала со стула, уступая его мне, и, взяв в руки графин, подошла обратно, – Как проснётся – напоишь. Это от температуры, только следи, чтобы по чуть-чуть пил.       Я благодарно кивнула сестре, и она удалилась в свою комнату. Присев подле Уильямса, я невольно засмотрелась на него. Сейчас я не понимаю, как протекала моя жизнь без этого взрывного парня. Он вызывал у меня раздражение, я его ненавидела, боялась. А в итоге, сумев сбросить с него защитную маску, увидела настоящего Катона. Не профи, не машину для убийств, не бездушного робота, а живого человека с искалеченной жизнью и психикой. И поборов свой страх, я смогла ему помочь открыть в себе нового человека. А он, сам того не ожидая, помог мне не свихнуться от ужасов и остаться собой, став моим смыслом жизни. Не знаю, сколько я просидела, смотря на измученного, уставшего, но всё равно красивого Катона, прежде чем он проснулся.       «Привет» – произнёс Уильямс одними губами, слабо улыбаясь мне.       – Привет, – улыбнувшись, ответила я и положила ему на щёку свою ладонь, Ты как?       – Лучше, пойдём домой.       – Ну, уж нет. Сейчас ты точно здесь останешься, – сказала я, доставая серебряную цепочку из кармана.       Вытащив украшение, я предварительно открыла створки медальона и показала Катону свою же фотографию, ожидая ответа.       – Да, да. Я тебя люблю. Довольна? – зачастил парень, пытаясь присесть, но я вовремя его остановила.       – И я тебя люблю. Почему раньше не говорил? – сказала я, чуть приподняв его голову, и надела на парня цепочку с украшением.       – Вообще-то говорил, и не раз. Ты просто не слышала меня, – ответил Уильямс.       Ну, точно. Во время тура он не раз признавался мне в любви, только считала всё это игрой на публику.       – А как давно у тебя есть ко мне чувства? – с интересом спрашиваю парня.       – Думаю, тебе не понравится мой ответ… – Катон замолчал, но я терпеливо смотрю на него, призывая продолжить, – Ладно… Вообще, начал засматриваться на тебя ещё в центре подготовки, но, по-настоящему полюбил не очень давно. Помнишь, однажды мы с тобой заснули прямо на полу. Я проснулся и понял, как ты замёрзла. Тогда я взял тебя на руки и отнёс в твою спальню. Но оставить тебя одну был не в состоянии. Ты была такой естественной, милой и беззащитной. Той ночью я спал с тобой, обнимал, грел и охранял твой сон. Ушёл только под утро, накрыв ещё одним одеялом…       Уильямс закончил, ожидая от меня хоть какой-то реакции. Я улыбнулась и, наклонившись к нему, ласково потрепала светлые волосы. Признаться честно, я предполагала, что ту ночь провела не одна. Уж больно спокойной она была, без кошмаров.       Я отошла от парня, чтобы перелить отвар из графина в кружку, но, быстро справившись со своей задачей, вернулась обратно.       – Только маленькими глотками, – сказала я, прежде чем дать парню выпить лекарство, придерживая его голову.       После того как с отваром было покончено, Уильямс взял меня за руку, жестом прося нагнуться к нему. Я так и сделала, сократив расстояние между нашими лицами до минимума. В этот момент он прислонился своими губами к моему лбу на несколько секунд, а отстранившись, сказал:       – Спасибо, ты научила меня заново жить…