Dum spiro, spero (Пока дышу, надеюсь)

      Он проснулся ещё до рассвета, огляделся вокруг, и воспоминания нахлынули волной. Эсмеральда мирно спала рядом. Стараясь не потревожить ее, Клод медленно встал с кровати и оделся — так тихо, что слышалось лишь ее дыхание. Сон её был крепок. Тогда он позволил себе присесть рядом, чтобы почти невесомо провести кончиками пальцев по её лбу, волосам, шее…       Нет, всё это позже. Сейчас… сейчас надо подумать о том, что она будет есть: остатков хватит в лучшем случае на один раз, да и дрова к вечеру будут на исходе. Он ещё позволит себе вволю любоваться и касаться её — а сейчас не время.       Клод поднялся с кровати, подбросил дров в камин, надел плащ и вышел из дома. Предрассветная улица потихоньку гудела закипающей в котелке водой. Натянув капюшон на лицо, он повернул в сторону рынка. Плевать на удивлённые взгляды. Пусть думают, что хотят. Это уж точно не сделает репутацию хуже нынешнего — куда уж хуже, когда тебя считают чернокнижником и колдуном?       Корзина постепенно заполнялась продуктами: рис, лук, чеснок, морковь, сушёные грибы, дюжина яиц, цыплёнок, пулярка, кусок солонины, две ковриги сизого хлеба¹, пара бутылок вина, орехи, вафли, печенье… Только когда покупки стали оттягивать руку, Клод остановился: этого количества еды ей хватит надолго. Наверное, на целую неделю. Оставались вода и дрова, но бойкие торговцы быстро решили и эту проблему — оставалось лишь дождаться посыльных примерно через четверть часа.       Стоя посреди пустой кухни, он механически выкладывал продукты и размышлял, почему Эсмеральда до сих пор спит. Может, устала из-за вчерашней сцены после ужина? А может всё-таки заболела. Неудивительно, если это так: она весь вчерашний день провела в стылой комнате, зачем-то экономя дрова.       Стук в дверь отвлёк его: Клод сунул мальчишкам причитающуюся плату, прибавив по оболу².       Он огляделся вокруг, убедившись, что теперь в доме есть всё необходимое, и только после этого вышел на улицу, запер дверь и, поплотнее запахнув плащ, направился в сторону собора.       День пролетел незаметно. Уставший, Фролло откинулся на спинку кресла под колокольный перезвон. Сейчас прогремит последний удар: возвестит о конце дня, и из собора вытекут тонкие струйки прихожан, часть служителей покинет собор…       Мысли впервые за день вернулись в дом на Правом берегу. Клод представил, как Эсмеральда ужинает, как подкладывает дрова в очаг, как кутается в плед. Даже от одних этих мыслей стало уютно. Он улыбнулся, и поднялся из кресла — и замер на полушаге. Нет, нельзя. Вчерашний вечер встал перед глазами; и Клод ударил кулаком об стол. Проклятье! Будто мало было того, как она его боялась и ненавидела после событий в каморке старухи-сводни!       Нет, лучше остаться на эту ночь в клуатре. К тому же… к тому же он слишком устал. Да и завтра, пожалуй, тоже лучше остаться здесь. И послезавтра… Вовсе необязательно ходить туда каждый день, даже если безумно этого хочется. Того, что он купил сегодня, ей хватит самое малое дня на четыре. Вот тогда можно и вернуться туда. Заказать по пути на рынке всё необходимое… А сейчас лучше пойти отдыхать. Так будет лучше для всех.       Погруженный в эти размышления, он запер дверь кабинета, спустился вниз и немедля повернул вглубь клуатра, в дом.       Дни проходили за днями. В каждую их редкую встречу Клод возвращался к одному и тому же парадоксу: казалось бы, кочевая жизнь в компании преступников всех мастей должна была оставить след на её душе, но грязь этого мира, летящая со всех сторон, будто не достигала её. Пусть язычница, пусть всю жизнь провела среди настоящих отбросов, но её чистота возвышала её даже над христианками.       В иные моменты она походила на ожившую статую из собора. Когда он видел её полной скорби — по капитану, без сомнения, — злость смешивалась с восхищением в его душе. Должно быть, в эти минуты Эсмеральда не думала, что Клод видит её, и потому позволяла себе эти слёзы. Она будто боготворила этого солдафона — неспособного оценить неземной дар, по прихоти злого рока попавший к нему в руки. Какое, верно, это счастье — царить в её сердце! Но она клеймит его насильником за одни только поцелуи, а капитану меж тем дозволила куда больше.       Клод откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и принялся твердить одну молитву за другой. Нужно успокоиться, тогда эти размышления исчезнут. Она пугается: он всё делает неправильно! Осознание, что ему ничего не известно о женщинах, вновь опалило, точно жар от клейма.       Ну, чего теперь стоит твоя учёность? Ты постиг все дозволенные знания, постигаешь недозволенные — а реальность вновь смешивает карты. Ты вновь желторотый школяр, только на этот раз ты не знаешь, как обращаться с женщиной, а не как прокормить себя и брата.       Но существовало чувство куда более яркое — бессильная злость, затягивающая верёвку на его шее всё туже с каждым днём. Вновь видеть в её глазах страх, отвращение или слёзы и не мочь это изменить — есть ли что-то хуже этого?! Лучше вовсе не встречаться с Эсмеральдой: тогда эта злость немного отступает, ослабляет мертвенную хватку. Увы, стоило переступить порог дома на Правом берегу, как она вновь хватала его.       В конце концов мысль о возвращении в дом на улице Тиршап стала почти ненавистной.       Последний раз он навещал Эсмеральду неделю назад, а кажется, будто прошла вечность. Каким блаженством было бы прижимать её к себе, целовать её, смотреть, как она заплетает волосы… И какой невыразимой му́кой было слышать, как она время от времени шепчет имя капитана, точно молитву, видеть её глаза, полные грусти по капитану, — он знал это! — и чувствовать, как её пробирает дрожь от любого его прикосновения.       Он пойдёт к ней завтра.