Dum spiro, spero (Пока дышу, надеюсь)

      Фролло вновь навестил Эсмеральду спустя четыре дня. Почти всё время, проведённое в её комнате, он молчал или спрашивал обыденности: как они ладят со старушкой, как успехи в готовке и шитье — и насторожился, отметив, что её ответы больше не односложные. Но, едва начиная говорить, она вдруг умолкала, погружаясь в мысли. Он нахмурился, пристальным взглядом обвёл комнату, ища хоть малейшую зацепку в попытке распознать причину её молчания, но чуть погодя всё же не выдержал:       — У тебя что-то случилось? Что ты пытаешься утаить от меня?       Она встрепенулась, робко подняла на него глаза и, качая головой, едва слышно ответила «Ничего».       — Зачем ты лжешь мне?       — Я… я не лгу. Я сегодня плохо себя чувствую. Вот и всё.       — Плохо? У тебя что-то болит? Говори же!       — Голова, немного. К тому же, сегодня такая ужасная погода…       Фролло задумчиво кивнул и вышел из комнаты.       В очередной день, когда Эсмеральда тщетно пыталась превратить кусок ткани в вышивку, ей подумалось, что время из спокойной реки превратилось в болотную топь.       За окном висел всё тот же унылый пейзаж: с грязью на дороге, с бесцветным небом, гомоном прохожих, ветра и редких птиц. Она проклинала всё вокруг. О, она отдала бы многое, лишь бы не сидеть сейчас здесь с этим куском ткани и обрезками ниток, а плясать посреди соборной площади. Вдобавок эта новая жизнь, наступившая с появлением в ней Пакетты, по капле высасывала из неё силы.       С утра до ночи Эсмеральда слонялась по дому, не зная, чем заняться. Прежде она помогала старушке по хозяйству — теперь вместо неё хлопотала Пакетта и разве что не жевала вместо своей доченьки. Книг у старушки, разумеется, не водилось, а если бы и водились, то какой от них прок? Из всех слов она могла прочесть только одно — имя… Которое теперь желала забыть. Как желала забыть лицо того, кому оно принадлежало, все их встречи, его лживые слова, каждый его взгляд!       И Пакетта — будто нарочно — пыталась выведать у неё, отчего она такая задумчивая, тихая, грустная, поникшая. Ах, она как будто знала, куда надавить побольнее! А обида матери в ответ на молчание и отговорки вместо выворачивающих душу признаний мучила её совесть. Ну зачем ей потребовалось с таким упорством выспрашивать именно об этом?       Вскоре, не собрав на этом поле даже крупицы урожая, Пакетта перешла на другое. С каждым часом Эсмеральда всё сильнее ощущала на шее удавку: мать так страстно жаждала узнать о ней, о её прошлой жизни, что в какой-то момент подумалось, будто скоро придётся вспоминать, что она ела в каждый день своей жизни. И вскоре поймала себя на том, что старается отгородиться от матери, ища любое дело в другой части дома. Как жаль, что этот домик такой маленький! Вот если бы они жили в таком же доме, где живёт та красавица, куда её позвал Феб… Проклятые мысли! Проклятые воспоминания! Проклятый капитан!       День тянулся за днём, а напряжение неизбежно нарастало. Ещё одна греза рассыпалась в прах, дав напоследок обжигающую пощёчину. Пакетта ещё пыталась вести себя так же, как в тот вечер на земле у Крысиной норы, когда они обрели друг друга. Но эта ложь не удалась: разочарование читалось на её лице. А Эсмеральда злилась на себя и на неё.       Оставалось только ждать, когда эта бочка с порохом рванёт.       Прошло едва ли больше недели, когда Пакетта внезапно слегла с жаром. Час от часу ей становилось только хуже, вопреки всем стараниям. Эсмеральда бесконечно сновала между подвалом, кухней и комнатушкой, где лежала Пакетта. Время от времени она слышала просьбы поесть, но только изредка старушке удавалось усадить её за стол и заставить проглотить хотя бы несколько кусочков хлеба с бульоном.       В конце концов, наплевав на все предосторожности, Эсмеральда побежала в город искать лекаря. Откуда взялись деньги заплатить ему, она не задумывалась. Она ждала только его слов — что с матушкой всё будет в порядке.       — Что там? Что с ней? Она поправится? Когда она выздоровеет? Не молчите, умоляю!       Он покачал головой и, взяв Эсмеральду под локоть, отвёл в сторону:       — У неё катар¹. Дитя моё, вы понимаете, что это значит?       Она в ужасе взглянула на лекаря, медленно кивнула, прикрыв глаза, — и по её щекам скатились слёзы.       — Сколько это уже длится?       — Три дня… Как ей помочь? Что нужно?       — Я боюсь, дитя моё, что здесь… сейчас уже… Думаю, дня три… нет, два дня, да, два… Кровопускание могло бы помочь, если бы вы послали за мной в первый же день, а теперь… Теперь молитесь, дитя моё. Да, пошлите за священником. Это всё, что вы можете сделать.       — Убирайтесь! Уходите! Она поправится… Поправится!.. — кричала Эсмеральда, пока лекарь, снисходительно качая головой, шёл к лестнице.       Эсмеральда осела на пол, зажав рот руками, и прислонилась к стене. А слёзы продолжали течь по щекам. Сколько прошло времени — неизвестно. Наконец она вытерла щёки, поднялась и отряхнула платье. Натянутая улыбка — ложь, но надо, надо её напяливать раз за разом: Пакетта не должна видеть слёз дочери и уж тем более не должна знать, какие ужасные глупые слова сказал лекарь.       Эсмеральда вошла в комнату к матери — уже давно пора сменить компресс…       Лекарь оказался прав: через два дня, к вечеру, Пакетта издала последний вздох под рыдания Эсмеральды и монотонное бормотание священника.