Противоречия

—

Приходится долго обсуждать: вместе продумывают концепцию чего-то нового и захватывающего, такого, что совершенно бы вплелось в души обеих, не нарушая уже сотворенной там гармонии, но принеся за собой нечто волнительное, искреннее и гораздо большее, чем привычные строчки и банальные рифмы. Идеал приходит не сразу, требуется много времени, бессонных ночей и вдохновленных вздохов в телефонную трубку; сами не замечают, как становятся ближе. Они упускают момент, когда постепенно начинают делиться эмоциями, — дарят улыбки, объятия чуть теплее положенного просто коллегам и крепко сжатые пальцы на талии друг у друга, позволяя тем вольно скользить по изысканным вечерним нарядам и изредка вплетаться в безупречные прически; Юля до одури любит носить кожу и стальные кольца вокруг тонкой шеи, — Тина же никогда не изменяет полупрозрачным тканям и утонченным браслетам на худых запястьях. Ни одна из них не знает ответа, почему вдруг возникает потребность в периодическом взаимодействии: они сталкиваются в толпе на десятках мероприятий, прекрасно понимая, что встреча не обойдется одним лишь обсуждением предстоящего дуэта; они говорят о многом, пьют что-то алкогольное и совсем не обращают внимание на временную петлю, в которую затягивает так соблазнительно и уверенно; кусают губы, глубоко вдыхают и с каждым разом прощаются все болезненнее. И иногда им приходится чересчур себя контролировать (Тине бы тормоза давно сорвало, только вот повода подходящего все никак не найдется). Они договариваются о съемках клипа; история, романтическая и драматичная, что скользит в регистрах и тональностях новорожденной песни, откликается чем-то глухим и дрожащим под сердцем, нотами растворяется в сплетающихся интонациях; их голоса так непохожи, но заполняют все возможные щели и впадины, дополняют и создают уникальное, ценное; Тину пробирает с ног до головы, когда она слышит финальную версию песни. Интимно. На первых дублях Юля заламывает от волнения пальцы, впивается ногтями в ладони, — это не ускользает от Тины, и она спонтанно берет ее руку в свою, сжимая и будто успокаивая, слегка поглаживая хрупкие костяшки; мысленно она отсчитывает десять секунд, прикрывает глаза и старается унять собственное сбивающееся дыхание, — фатально терпит поражение (все буквально летит к чертям, стоит Юле послать ей ответную улыбку). Что происходит?       — Что мы делаем? — едва слышно спрашивает Тина, подается ближе, не разнимая их руки.       — Будь собой, тогда все получится, — не менее тихо отвечает ей Юля, и тогда они начинают петь совсем не на камеру, игнорируя скачущий бешеный пульс у обеих. И ведь вопрос состоял не в этом. Однозначно было бы проще, напиши им кто-то сценарий, только вот в новой работе они сами выступают в подобной творческой роли; Тина прижимается к Юле всем телом, дрожит то ли от холода, то ли от пьянящего парфюма и терпкого запаха лака для волос женщины рядом, несколько раз забывает попасть в нужные строки и ритм; она закусывает щеку и смотрит на шею Юли до неприличия долго, укладывая свой подбородок той на плечо. Ей-богу, запретите Саниной оголять ключицы. Они цепляются одна за другую нежными и невесомыми касаниями, и, кажется, Юля даже совсем не против, когда Тина носом утыкается ей чуть выше лопаток, еле ощутимо вдыхает запах ее тела, проводит ногтями по обнаженной коже, поднимаясь от изгибов шеи к скулам и линии губ; Тина заключает ее в полуобъятия, и они внезапно инстинктивно сплетают пальцы, превращаясь во что-то неделимое и прекрасное; от подобного внутри разливается тепло, и теперь дрожать абсолютно не хочется, — хочется касаться, касаться, касаться, зарываться в темные волосы, ловить немые стоны и наслаждаться полным отсутствием какого-либо расстояния. Тина прикрывает веки, губами вырисовывает дорожки на плечах Юли, шепчет заученные слова и почти не боится пустить ситуацию своим чередом, ведь лишнее всегда успеют вырезать; на коже Юли маячат мурашки, и Тина жмется к ней еще ближе, грудью упирается Юле в спину, горячим дыханием изучает ее шею, и чувствует, как мышцы Юли напрягаются, от чего саму Тину пронзает словно иглой, невидимой нитью возбуждения; они снова касаются руками, но в этот раз кончики пальцев переплетаются без всяких сомнений; Тина открывает глаза и замирает от неожиданности, сталкиваясь с голубыми Юли прямо перед собой, и — о боже — ее ресницы такие пушистые и длинные, а зрачки расширены, что в этот момент Тина действительно забывает про необходимость дышать. И какого-то черта Юля идет на запретный прием. Переводит взгляд на Тинины губы. Тина больше не слышит музыки и не видит съемочной площадки, и все, что существует сейчас, это исключительно Юля и ее такие желанные, на физическом уровне нужные губы, приоткрытые и умопомрачительные, и Тине даже плевать на то, что их носы практически сталкиваются, ведь Юля так непозволительно близко, так рядом, что между ними воздух накаляется до предела; Тина не сдерживает глухой стон и высовывает кончик языка, но терпит, терпит, терпит. Юля срывается первой. Она тянется к Тине с таким трепетом, будто просит разрешения, и Тина стонет уже громче, потому что буквально сгорает изнутри; жар накатывает на нее адской волной, когда Юля еле-еле касается ее губами, оставляя невесомый и почти не заметный поцелуй, и вот теперь Тина чувствует себя заведенной не на шутку. Доигрались.       — Я думаю, нам следует попросить вырезать это, — внезапно и резко выдыхает Юля, отстраняясь и отворачиваясь от Тины, чуть ли не отпрыгивая на несколько шагов. — Увидимся позже. Тину кроет. Тина в ужасе.

Блять

—