Потерянные души

Атель не любил, когда его считали к чему-нибудь причастным. На дух не переносил. Ему было больно в глубине души, что мать его оставила, но он останавливал потоки этих мыслей, сосредоточиваясь на своих поручениях. Поручения просты предельно, и это то, что действовало на него успокаивающе. Он делал из кожи воров сумки, прочные как земная порода, и его покровители к нему благоговели. Он темен, резок и не любит общество. Суимиды. Он звал их суимиды, сам не знает почему, с ним никто никогда от рождения, кроме матери, не разговаривает. Он даже не слышит ничего из уст своих господ, он просто делает и ему это позволяют. Однажды он зашел в темную пещеру с высоким потолком, где пахло очень многим, живым и мертвым и тем, что мертвеет. Он пошел по запаху, нашел что-то, что недавно умерло, вывез на себе через всю пещеру, вытащил на свет и рассмотрел. Похож на него, только больше и... другой. Он начал разделывать это тут же, на месте, и то, что он увидел, привело его в восторг. Он будто увидел нечто внутри этого нечто. Это было сложно описать, но он что-то уловил. Правда, удержать не мог. Сосредоточился на деле. Он разделывал тушу огромного бугристого тела, бывшего некогда мужчиной, в очень низких проявлениях. Они приходили в ту пещеру умирать. Атель научился отдирать кожу от этих мужчин и создавать сначала грубые сумы, которые теряли весь свой первозданный запах. Потом он научился делать тонкие невидимые швы, которые не пропускали больше ничего наружу или внутрь. После, спустя много овуш, так он называл спутники земли, он стал мастерски создавать резьбу. Резьба шла на твердых, толстых, непробиваемых шкурах, которые уже трудно было назвать сумы. Это были сундуки. В сундуках его покровители хранили живых. Живых и умирающих, он это чувствовал, и ему всегда было интересно, что это такое. Он хотел исследовать, но после побоев перестал лезть и доставать живое. Он не знал, что тот мир создан из существ двух видов: суимиды и суимины. А потом он потерял действительность от боли в голове, и тотчас выплеснуло то, что от него осталось, куда-то в пустоту. Барахтался он там недолго. Его существование закончилось. *** Артесия, так ее звали. Ненавидела мужчин. Ее изнасиловали пятьдесят мужчин разного толка, пока она принимала ванну и ей было пятнадцать. Убили всю ее прислугу, двоюродного брата, который не имел на этот раз возможности спасти ее. Они набросились скопом и начали гладить, смотреть гадкими взглядами в казалось бы красивых глазах, руками, что прежде держали мечи верности, а теперь сминавших ее суть в тисках, не дали закрыться, раскрыли ее ноги, до боли хлопали по телу, не затыкали рот, брали дико и кровожадно. Что на них нашло? Она знала его - Гуилина, он хранил свой меч только для ее врагов, а теперь диким взглядом вперился в нее и насиловал раз за разом, пока держали остальные, пока другой лез тоже. Пока рвали на ней волосы, по которым он же однажды глазами прошелся и вовсе не похотливо. Что на них нашло? Кое-как собрав себя по кусочкам с тех пор, как она пришла в себя, прорыдавшись до потери голоса и потеряв сознание несколько раз, выползла из ванной. Душа горела от боли и ненависти, постепенно и сладко разгораясь в этом теле. Откуда она нашла в себе силы выбраться из дома, растирая свою кровь по полу? Ей пришлось приложить весь остаток своих сил, чтобы по маленьким камням доползти, создавая новые порезы и добавляя боль, до нежной теплой речки. Которая не смыла с нее грязь, впечатавшуюся в душу навеки, ненависть, разъедающую все сознание. Она чуть не утонула в речке, погружаясь в нее с головой. Хотела умереть, но ненависть не позволила уйти так просто. Ненависть росла, превозмогая эту боль, от потери и предательства, не позволяла терять настрой выследить каждого и уничтожить. Приказать отыскать и изнасиловать всех близких до последнего, чтобы все в этом мире испытали ее боль. Она была в бешенстве. Полежала еще чуть-чуть, чтобы потом выйти из этой реки и встать на ноги, игнорируя боль внутри внизу, которая еще кровила. Перестала обращать внимание на свое тело. Артесия ненавидела и готова была есть на завтрак сердца своих врагов живыми. *** Кто бы знал, что творится на юге от просторов Эрендела, никогда бы не поверил в то, что видит. Физически там ощущалась тьма, густая, всепоглощающая. Некогда великие дома и королевство, впало будто в спячку. У королевства были сильные воины, происходившие из великих родов. Эти воины не понаслышке обладали словом верности, они сами выбирали себе господина или госпожу. Потом больного короля сменил монарх, который не умел править и распоряжаться жизнями. На людях это отразилось очень страшными последствиями: бедные умерли все поголовно, богатые обеднели и влачили жалкое существование. Одна семья, с великого рода, теснилась в убогой деревянной постройке, в которой сначала обнаружила пятилетней давности обглоданные кости бедняков. У них не было сил выкинуть эти кости или захоронить. Сохранилось кое-какое богатство только у одной семьи. Из нее происходила Артесия. Невинная девочка понесла ответственность за ошибки своего монарха. И воинам, которые смотрели на разрушенную родину, было все равно. Никто не знал, что девочка способна выжить и пересечь босой пешком всю землю до границ с другим королевством. Ее не брали даже рабыней, даже слугой. На нее не обращал внимания никто. Она так исхудала, что могла просочиться в любую трещину, как кошка. Она и лезла. Тащила со столов господ хлеб, вино - чтобы забыться, виноград, иногда мясо, которое так насыщало одним маленьким кусочком, что она могла не есть неделю. Зато отъелась. Научилась есть неделю два кусочка мяса, листик винограда, пить воду из фонтана. Такой распорядок недели за месяц дал ей немножечко объема в теле. Кости перестали выпирать, но она все еще была похожа на живого мертвеца. Люди старались избегать ее, даже жрицы, которые кормили нищих и бездомных, старались не видеть, что она такое. Поэтому Артесия научилась этим пользоваться. Холод она не испытывала. Не испытывала жары, острой боли, только тупую, когда в бреду могла наткнуться на стену плечиком или головкой. Перестала голодать. Она изучила весь город побережья, которое, как она помнила из учений своего учителя, торговало со странными вастаками и загадочными оюрцами, по ту сторону Великого моря. Оюрсеа, так называется море на оюрском языке. Она не была внимательная на уроках языков, поэтому не знала толкования слова «ою». Но она должна была выйти замуж за оюрского принца. Теперь понятно, почему язык не выучила. Может, выучи она язык, ее судьба сложилась бы иначе? Какой смысл думать об этом сейчас? Она пряталась в своих лохмотьях между двух стенок и только что на нее по незнанию скинули нечистоты. Она зажмурилась изо всех сил и перестала дышать, не двигалась несколько минут. Теперь оюрский принц и его язык не имеют никакого значения. После, когда она вышла из этого узкого перешейка, на нее посмотрел иноземный торговец и назвал шоколадной очаровашкой. Что он увидел тут, он что, смеется? Она воняет, и чистыми остались лишь ее глаза. Спустя тридцать дней Артесия научилась еще кое-чему. Разбираться в языке простых людей. И в простых людях. Простых людей было много. Кто-то из них торговал шерстью, кто-то листьями, которые она периодически ела, кто-то мясом, которое она ела сырым, так было вкуснее. Это первые. Кто-то держал дома, квартиры и целые улицы. Это вторые. Кто-то владел людьми и землями за границей этого города. Это третьи. Кто-то владел городом, и владел им один конкретный человек. К нему она пойти намеревалась, но спустя сильно много месяцев и лет. *** Прошел год с тех пор, как Артесия из рода Никиев на Туне прошла испытание голодом, холодом и злобой. Она все та же замухрышка с отпечатком былой красоты, которую невозможно углядеть за абсолютно нищим существованием. Ее стали замечать во время кражи, но прикасаться к ней боялись. Артесия видела, как на нее смотрели эти люди: с ненавистью, болью. Она их ненавидела, научилась желать смерти. И к ее изумлению, некоторых таких людей потом выносили ногами вперед, пока она крала очередной кусок еды. За год она приноровилась и стала красть теплые и мягкие ткани, чтобы греться. Научилась, еще как, хранить их тайно, чтобы не утихающие от беспокойства за кражу хозяева перестали ее искать. Она облюбовала коморку рядом с рынком, которую никто не замечал. Там она хранила как могла в тепле и сухости эти тряпки, чтобы ночью и зимой ими укрываться. Иногда ночами плакала. Иногда в коморку попадал маленький отрезок неба со светящимися звездами, и она вспоминала, как из прошлой не существующей жизни она смотрела на эти звезды и узнавала созвездия, мечтала о богах, верила что вполне могла быть им родной. Ее убаюкивала мать или кормилица, которых тоже убили. Изнасиловали ли их? Мать ее всегда была красивой, насколько помнила Артесия. У нее были поклонники. Она смотрела на звезды и заливалась горькими слезами. То, что осталось нетронутым, чудом из чудес, все еще теплилось и поднималось на поверхность когда она лежала сытая и согретая в безоблачную ночь. Такое случалось трижды, а после память стерлась. Осталась только злость и желание убить. Артесия мало понимала в своей природе ненависти. Когда трупы ее так называемых врагов проносили мимо, она просто отмечала про себя это событие, никак не подпитываясь эмоционально. Потом прошел еще год. Артесия покинула свою коморку и забрала последнюю не обветшалую ткань, достаточно теплую и не поношенную, которую на себя повесила. Покинула неприглядный рыночный квартал и пошла прямиком в дом главной госпожи этого города. Она не потрудилась вспомнить или узнать имя этого города. Он был ей безразличен. Словно что-то умерло внутри. Улица ее ожесточила. Улица научила ее многому. Улица дала ей имя, навык и умение быть невидимой. Она покинула улицу и свое прежнее имя.