Ни раздумья, ни молитвы

      Любовь к Бенни — мой истинный наркотик, вызывающий не меньшую эйфорию, легкость и чувство полного растворения, чем этот чёртов героин. Которого точно так же каждый день хочется ещё и ещё. А после постепенного привыкания вообще не замечаешь, как вдруг оказываешься в полной зависимости, превратившись в наркомана, способного ради дозы пойти на грабеж, убийство и вообще любое унижение. С самого начала я не видела ничего, кроме Бена. Он до ужаса быстро и довольно просто стал моим идеалом или, лучше сказать, неким идолом, на которого всегда так пылко молятся язычники, несокрушимо веря в чистоту и исключительность своего бога. Многие скажут, что я просто наивная дурочка, настолько по-детски прогнувшаяся под властью абсолютно безответственного придурка. Может, в чём-то здесь и есть правда, но я не перестану утверждать: Бенни не настолько плох, каким хочет казаться окружающим. Да, полностью соглашусь, что он сам сделал выбор, сам решил играть роль какого-то отмороженного ублюдка. Но разве можно осуждать его за это, ведь по сути вся компания Бена вечно гналась за множеством чужих жизней, но только не за своими истинными?       Конечно, поначалу всё прекрасно, ты не замечаешь, как сильно отдаляешься от рутинной реальности, и тебе настолько крепко нравится жить во лжи, ведь она такая красивая, такая красочная и чувственная; обман кажется запредельно простым и свободным. Но, к сожалению, с каждым днём настоящее слишком прытко наступает на твои голые пятки, словно шизанутый маньяк в тёмном переулке, говоря, что от всего этого дерьма ни хрена не убежать. Но ты всё равно, слёзно давясь горькой правдой, заставляешь себя не верить, находя кучу всяческих бессмысленных отговорок в стиле: «Завтра точно всё изменится», — но когда это завтра наконец наступает, то ничего, совершенно ничего не меняется в лучшую сторону. Лишь изголодавшаяся без допинга иллюзия снова требует новой таблетки счастья, только, мой наивный друг, уже в гораздо увеличенной дозе. А иначе фиктивная сказка закончится, не оставив после себя ничего хорошего.       Всё началось с ничтожной капли белого порошка, а закончилось конкретно тянущей на дно ширкой. Причём Бенни тогда чуть по-идиотски не помер. Его вообще последнее время стало одолевать какое-то депрессивное настроение. Может, ему было мало меня или мало героина, хотя деньги ещё не иссякли, значит и париться особо не о чем. Я безусловно была счастлива, но тревога из-за частого погружения Бенджамина в свои мысли не переставала морочить мне голову. К тому же это не приносило положительных результатов, а только стремительней отдаляло его от маленького мирка, который мы так усердно старались построить вместе. Он плохо спал, мучимый бессмысленной, вероятно, фантомной болью в ногах, от чего частота и количество обращений к героину значительно увеличились. Бен тщетно пытался сделать вид, что всё отлично и нет абсолютно никаких поводов для беспокойства. Но я-то видела, я, чёрт возьми, наблюдала собственными глазами, как он пожирал себя размышлениями. Поэтому в мою голову точно и верно продолжала заползать, словно мерзостный червяк, фиговая мысль, постоянно подпитываемая параноидальными бонусами воздействия наркотиков: Оден не любит меня, ему нужна была только податливая дура, которая радостно станет его опиумной подружкой. Вот и всё…       Масло в огонь подливал ещё этот выёбистый идиот Ганс, вертевший Бенни, как только вздумается его больной башке. Он постоянно подбивал Одена на всякие безрассудные идеи, не стоящие ни секунды потраченного времени, не стоящие вообще ничего. Разве Бен не видел, насколько непотребно и по-свински к нему относился этот ублюдский Данте? Помню, как на одном из очередных сборищ местных наркот он нагло начал приставать ко мне, бесстыдно лапая своими грязными, где только не побывавшими ручищами. «Всё идёт в общаг», — так он сказал, хрипло смеясь, пока с огромным энтузиазмом пытался раздвинуть мои ноги. В какой, чёрт возьми, общаг? Это была лишь убогая кучка эгоистов, где каждый так или иначе оставался одиноким. Многие приходили сюда лишь для того, чтобы как-то использовать других в своих низменных целях. Ни о какой истинной общине здесь и речи не могло быть. А вся эта ложь продолжала существовать только из-за постоянной упоротости окружающих и их искреннего нежелания связываться с Гастманом, который однажды по дури чуть не прирезал какого-то бедолагу за мизерный косяк. Хорошо, пусть внешне он и выглядел весёлым, до умиления безобидным парнем, вечно зависающим лишь в собственном наркомирке, но в действительности Ганс был совсем не так прост. Я правда не знаю, всегда ли у него с головой было не в поряде или это всё последствия злоупотребления всяческой хернёй, но башню рвало у парнишки довольно-таки часто. При любом удобном случае его обуревали вспышки порой неконтролируемой агрессии. Он прям как забытая всеми мина, которая с большой вероятностью может взорваться, а может — и нет… тут уж как повезёт. Он очень похож на Джона Лоттера из фильма «Парни не плачут».       Ганс, совсем не привыкший к отказам, а в особенности к отказам девчонки, сразу решил после моего столь дерзкого отлупа в его сторону в тихушку присесть Бену на уши, говоря, что я грязная поимелка, ничуть его не достойная. Всё это стало значительно ухудшать и так нетрезвое состояние Одена: навязчивые мысли не давали ему покоя ни днём ни ночью. А я, будучи полной идиоткой, не смогла ничего хоть как-то изменить или же просто исправить, пока вся эта грязь в порыве наркотического угара не полилась наружу. — Люсиль, — Бен неожиданно остановил мою руку, с нетерпением тянущуюся к снуферу, смотря при этом так пристально и пугающе, что аж в дрожь кидало. — Что такое? — мне едва удалось выдавить из себя скудное подобие ошеломлённой улыбочки и мало-мальски изобразить непринуждённый вид, ведь я серьёзно не врубалась, что вообще происходит. — У тебя что-то с этим ебанутым нациком Джимми? — улыбка источала до ужаса ядовитую иронию, когда он, шмыгая носом, резко дёрнул меня за запястье. — Если да, то ты, блять, так и скажи… Давай, скажи мне, какого хуя ты наяриваешь этому лысому объебану, а? — зубы крепко сжались, а глаза смотрели с неприкрытым презрением, словно я всего-навсего уличный кусок собачьего дерьма, прилипший к ботинку. — Какой Джимми? — начала невольно кусать губы, бессмысленно пытаясь в кои-то веке расцепить неконтролируемую хватку. Но, кажется, Бенни целенаправленно хотел сделать мне больно. — Какой Джимми? — он противно передразнил заданный вопрос, кривляясь будто в припадке. — Знаешь, можешь не стараться, из тебя хуёвая актриса, — дёргано потёр слегка опухшие глаза, растягивая заметно подрагивающие губы в истерическом оскале. — Бенни, — как можно аккуратнее коснулась его руки, крепко сжимавшей запястье. Но все движения, словно специально, получались какими-то неуклюжими, предательски создавая впечатление правдивого чувства вины, — всё хорошо. Ты… ты только успокойся, ладно, — я хотела обнять одолеваемое тремором тело, чтобы искренне показать: вышесказанное полнейший бред. Но Оден, походу, невменяемо заигрался, и хрен ему что-то докажешь. — Я же люблю тебя, — его голос был пропитан болью и срывался на шумном выдохе. Бен несколько раз, измученно бормоча, повторял одну и ту же фразу, нервно перебирая дрожащими пальцами нижнюю губу. Красноватые глаза, всем своим видом выражающие нездоровое разочарование, начали блестеть, и он всё-таки отпустил меня. — Милый, я тоже тебя люблю, слышишь? У нас ничего не было с Джимми, ничего, Бенни… ничего, — говорила так, словно вымаливала милость убийцы, одновременно судорожно оттягивая края длинной футболки и жутковато заламывая руки. Мне едва удавалось заглушить нарастающие приступы нытья. — Нет, Люсиль, не-е-ет. Нехуй пиздеть, поняла? Ты, блять, ты… надрачивала какому-то фанатичному пиздёнышу, которому всё это вообще по хуям, пока я сидел здесь, как полный еблан и ждал тебя! — он остервенело тыкал в меня указательным пальцем, шипя над ухом, как чёртова змеюка. По телу стремительно растекались болезненные мурашки, но я, как тупая лохушка, покорно продолжала выслушивать это ложное дерьмо, находясь в полнейшем шоке. — Что, Люсиль, охуенно Джимми вытрахивал твою шлюханскую щель? Или он у нас больше по мужским задницам? А? — начал тошнотворно ржать, хитро прищурив глаза. Да он, похоже, упивался своим хреновым поведением. — Замолчи, Оден, — слова были еле-еле слышны на фоне громкого смеха. Щипало глаза и гудели зубы, из-за противной давки в горле становилось неимоверно тяжело сделать хоть один мало-мальский вдох. — Замолчать? — улыбка моментально сошла с лица, он, словно алкан в момент горячки, стал страшно непредсказуем. — Лучше ты закрой свою сраную пасть, которая с радостью заглатывает нацистские хуи! — он слишком грубо схватил меня за ворот футболки, начиная орать прямо в лицо, словно резаная свинья. — Не зря, блять, не зря Ганс говорил, что на деле ты всего-навсего задроченная проблядь! — вероятно, он планировал и дальше спокойно и беспрепятственно поливать меня этими помоями, но чаша терпения вдруг переполнилась настолько, что я машинально заехала Бенни по лицу. Удар вроде получился не особо сильный, но упоротость и эффект неожиданности дали о себе знать, мигом приводя пошатнувшегося психа в чувство. — Пошёл ты! — я с такой злостью толкнула его, что Одену даже пришлось топорно схватиться за спинку дивана, чтобы удержаться. — Сказала же, я не трахалась ни с кем, — бессилие вдруг навалилось на меня, сразу прошиб холодный пот. Всплеск адреналина, немного отсрочивший наркоманский голод, к сожалению, закончил своё действие, давая полную волю чёртовой слабости. — Твой Ганс сам пытался залезть ко мне в трусы, — после этих слов мы несколько минут сидели практически в абсолютной тишине: Бен на одном конце дивана, а я на другом. — Прости, — виновато замямлил Бенджамин, когда я решила немного затянуться, чтобы наконец успокоить нервы и надоедливый треск в голове. — Вали отсюда, — меня начали бесить его бессмысленные попытки напустить на себя трезвый вид, поэтому я, уткнувшись в подушку, накрылась воняющим пылью пледом, чтобы не видеть эту прибедняющуюся морду. — Люсиль, — он застонал, жалостливо всхлипывая, пока пытался обнять меня трясущимися руками. Но я твёрдо решила, что на этот раз Бенни не удастся мигом разжалобить меня своими овечкиными замашками. — Уйди, или я скажу Мэри вызывать копов. — Ладно… ладно, не злись, — немного поразмыслив, кое-как встал и, шаркая ногами, пошёл в коридор, лепеча что-то уже совсем неразборчивое. Кажется, Оден умудрился уронить висящие на стене зонты, пока кряхтя надевал обувь и тонкую куртку. А мне было плевать, пусть катится, куда хочет.       Однако вскоре оказалось, что сидеть одной в тёмной квартире довольно-таки страшно, к тому же забыться удалось лишь ненадолго. Поэтому, чуток приведя себя в порядок и прикончив остатки хмурого, решила навестить нашу милую соседку Мэри. Мы иногда с Бенни в святых порывах благодетели приходили помочь ей или же просто составить компанию за игрой в карты. Боже, надо только видеть, как Оден постоянно спорил с ней на всевозможные темы, пока они вместе слушали The Beach Boys, весело распевая песню «Help Me, Rhonda». Кстати, однажды эта парочка серьёзно поругалась, когда пыталась решить, кто же из парней рок-группы круче: Бенджамин, как ненормальный, яро пытался доказать, что лучший Ал, а Мэри, ничуть не сдаваясь, продолжала утверждать, что самый классный — это Брайан. Им, кстати, так и не удалось прийти к решающему итогу, пока они придурошно орали друг на друга около часа. А после и вовсе провели целую неделю в гордой, но не имеющей никакого смысла обиде.       На следующий день вернулась обратно уже в приподнятом настроении. И пусть Бен порой вёл себя плохо, я всё равно люблю его, а это, ребята, не изменишь за какой-то один жалкий денёчек. Оден тоже заявился домой: его любимые чёрные кеды и вообще вся одежда беспорядочно валялись в коридоре, а на всю квартиру громко играла песня «Lonely Boy» Sex Pistols. Я надеялась, что с ним всё в порядке, и он не умудрился учудить что-нибудь в стиле безбашенных закидонов. Но в комнате с воцарившейся духотой Одена не оказалось. Проигрыватель сразу начал казаться до чёртиков пугающим или, лучше сказать, зловещим, словно в любой момент мог превратиться в ужасного монстра. И пока мозг не пустился дальше с большим усердием в фантазийное сочинение всяческой чуши, я спешно выключила музыку и немного открыла форточку, запуская отрезвляющий холодный воздух. Кажется, кровь оглушающе зашумела в ушах, а сердце бешено заколотилось, когда я наконец приметила прокля́тый свет в ванной.       Твою мать… Борясь с сильнейшей трясучкой, открыла противно скрипящую дверь, за которой голый Бенджамин бессознательно валялся в остывшей воде. Он, чёрт возьми, загнал героин по вене, вставившись до полной контузии. Господи, какой идиот! Я прямо в одежде запрыгнула в ванну, пытаясь побороть приступ нарастающей паники. От слёз всё вокруг расплывалось, но я, несмотря ни на что, пыталась поднять его голову как можно выше уровня воды. Наверно, ещё чуть-чуть и он бы превратился в грёбаного утопленника. Разозлившись, посылала в его адрес всяческую ахинею и ругательства, пока нервозно трясла обмякшую тушу, периодично хлопая по уже совсем потерявшим краску щекам. После нескольких неудачных попыток это казалось абсолютно бесполезным занятием, и я с ужасом подумывала бежать за солью, но он вдруг что-то захрипел, еле-еле приподнимая отяжелевшие веки. Боже, голова стрёмно запрокидывалась, как у марионетки, а побледневшие губы вообще кое-как шевелились, но всё же давили из себя раздражающую полуулыбку. Мне едва удалось найти силы, чтобы усадить ничего не соображающего, посиневшего придурка и спустить поскорее воду. Безусловно, даже после этого, не было и слабого намёка хоть на какое-то спокойствие. Я просто попусту отчитывала его, как правильная мамаша, пока наспех накрывала подрагивающее от холода тело несчастным полотенцем. Благо вскоре Бену стало немного получше, и я помогла ему с трудом дотащиться до дивана. Его кожа распарилась настолько, что причиняла боль при каждом шаге. К тому же Одена чуть не вырвало парочку раз по дороге. Он вновь, только не особо связно, пытался извиниться, хватаясь за мои пальцы так, словно это его последние предсмертные минуты. На шее я заметила потемневшие синяки от удушья, а на руках неглубокие царапины, явно оставленные от судорожных усердий защититься. И мне не нужны были слова, чтобы понять: Бен навсегда потерял то, во что так глубоко и порой простодушно пытался верить.