Ни раздумья, ни молитвы

      Как по мне, у всего должна быть причина или же смысл, пусть даже самый глупый. Но так или иначе это дерьмо должно быть и точка. Ведь нет абсолютно никакого истинного смысла в никому ненужной бессмыслице — в этом и заключается весь ебучий абсурд. Лишь идея, наполненная сущностью, способна объединить жаждущих, заставив их действовать в угоду своей реализации. Именно к этому всегда стремился настоящий я: найти и попытаться познать культуру множества таинственных, в моём понимании, вещей. Они, словно мастерски изощрённое искушение дьявола, притягивали легко становящееся фанатичным внимание.       На чём, кстати, и сыграл прохаванный на такие дела Ганс. Он невъебенно проницательно мог видеть слабости других и борзо наяривать на них не хуже, чем легендарный Шопен на клавишах своего рояля. Гастман с рукой на сердце втирал мне гониловый пиздёжь про общину, братство и прочий трёп, который в действенности не смог бы никогда образоваться и нормально существовать в подобном сонмище. Ведь, согласитесь, сообщество — это не что иное, как ответственность и присутствие хотя бы базовых ценностей. Каким, мать его, образом можно создать что-то из ничего? Как можно образовать клан, имея в наличии лишь потребление как первичный авторитет окружающих? Но, даже несмотря на весь этот кал, я всё равно решаю поверить Данте, поселив в глубине скептического осознания реальности люто выебанную надежду. И зная, какой мразью он способен быть, я так или иначе был готов многое ему простить, но только не Люсиль.       А ведь я больше всех был предан Гансу и его наркоманским идеям, а получил за это лишь ложь и предательство. Гастман точно с такой же легкостью забрал мою веру в тот вечер, как и дал её однажды. И я возненавидел его за это. Ведь он наплевательски причинил мне боль, обуревши думая, что и дальше сможет так похуистично распоряжаться тем, что я действительно люблю. Всё, чего хотелось — это наказать ублюдка, разъебашить до кровавой каши патлатую голову и заставить тем самым в ещё большей мере ощутить мои страдания. Но слепая ярость не дала совершенно ничего, лишь помогла Гансу быстрее вцепиться в мою шею и начать душить, как дохлого щенка ободранной уличной суки. Он орал взахлёб, брызгая слюной, что я променял практически всё на какую-то паршивую, ничтожную прошмандовку и теперь буду отрезан от единственной семьи, которая у меня вообще была после ухода из дома. Но, с другой стороны, я наконец-то прозрел, пока задыхался под его конвульсивно сжатыми пальцами, а каждый замедляющийся удар сердца был готов разорвать черепную коробку. Я слишком ясно увидел всю правду, от которой так старательно пытался скрыться. Это… это как решиться вдруг сказать истину вслух, придав ей форму, или признать своё блядское поражение, смирившись с ним, словно последний терпила. Принятие — это разъедающая тебя боль, которой нет конца…       Именно поэтому роль ублюдка играть проще: ты каждый божий день убеждаешь самого себя, что тебе вроде бы наплевать, посылаешь в пизду всё это нытье, ведь хуёво по сути не тебе, а другим. Но здесь, как и в мефедроне, таится всенаебательная ловушка: всё вроде охуенно и под чутким контролем, но на деле игра с самого начала идёт не по твоим критериям, а по безжалостно трахающим во все щели правилам системы. И последствия этого гнилого забега довольно-таки муторные: стоит хоть немного расслабиться, вновь что-либо почувствовать по-настоящему, и тебя мгновенно одолеют всяческие чувства, ебать как нездорово давящие на ослабевшее сознание. Одним словом, стрём полный.       Как видите, Ганс всё-таки сумел успокоиться, но, правда, когда мои губы уже успели разбухнуть, а скулы свело колющим онемением. И я не видел в тот момент ничего, кроме от слёз расплывшегося сутулого силуэта. «Оден — тупорылое ничтожество, проебавшее всё. Оден — блевотинская залупа, абсолютно не способная защитить хоть что-то важное в своей жизни», — думаю, именно это значил его заключительный, словно снисходительная подачка нищему, харчок в моё распухшее красное лицо. И я смиренно стерпел, зная, что это дерьмо — чистейшая правда.       К моему сожалению, Люсиль тогда дома не оказалось. Очевидно, что она больше не хотела даже смотреть на такой хуипиздецкий шлак, как я. Поэтому меня мог бы спасти только героин, тщательно растворённый на весле. Знаю, что херня полнейшая, но другого выхода, увы, не было. Конечно, до подъязычных мастеров мне далековато, но всё же я чему-то да научился по теме инъекционной тусовки. Кто ж вообще знал, что герыч так сильно бахнет, увеличив мои шансы сдохнуть собачьей смертью. Например, в чёртовой ванне, словно молокососу, которого мамка бросила в воду, забыв, что тот нихрена не умеет плавать.       Зато хоть вновь поглядел, как она отчаянно любит меня. И я, мать вашу, прекрасно понимаю, что не достоин и прочее… но всё равно хочется наслаждаться этим и наслаждаться до сблёва, неиссякаемо впитывать чувства, растраченные когда-то по собственному распиздяйству. У меня образовалась просто заебенско острая потребность в её присутствии, чтобы мы как можно чаще могли на равных чувствовать одно и то же, чтобы мы, ёб твою, были вместе.       Нехуй, ребята, пиздеть, я и сам знаю, какая сопливая бабская брехня получается. Однако, думаю, подобная отмазка не особо-то и плоха. Но если уж признаться честно, то я просто был эгоистичной мразью, которой слишком мало какой-то любовной привязки. Ведь я отлично понимал: она не сможет просуществовать слишком долго под гнётом героина, а общая вера в него — вот, что вскоре станет конкретно весомым. Бесспорно, ситуация в корне ебанутая, но я действительно искренне был уверен: единственный вариант не потерять Люсиль навсегда — это начать вместе гонять по вене.       Ну и если уж выворачивать все подробности наружу, то не будем исключать экономические соображения и сладость эротизации самого момента сломления её чистоты. Ведь даже маньяки восхваляют своих жертв. В особенности такие в край удолбанные, как, например, Тед Банди, который аж умудрился заиметь себе верную собачку Кэрол и успеть спешно заделать ей ребёночка. А если многие хорошо поразмыслят, то отчасти смогут понять, почему же он получал такое удовольствие от боли жертвы и ощущения власти над ней. Власть, желание, страх — это три чувства, которые делают из людей животных. Так? Вот и у нас, наркоманов, тоже должны быть хоть какие-то бонусы, верно? Одни эротизируют дикое пожирание еды, другие — жестокое унижение. А торчаны также ничуть не желают отставать.       Дерьмом этого наследия я как раз-таки и воспользовался, когда мы с Люсиль врубили песню «Creep» у известной для многих группы Radiohead, хотя исполнение Марии Бринк меня тоже невъебенно заводит. Не, ну согласитесь, у неё такой губительно соблазнительный голос, впрямь как истомлённые стоны паточной шлюшки, за которую ты и душу готов продать.       В общем, сели мы напротив друг друга, словно ёбаные сектанты перед ритуалом, и положили, значит, в центр порочного круга всю самую необходимую аппаратуру: два шприца, ватку, рядом с дешёвой жигой блестящую от света ложку, пугающий шнур и, конечно же, главный гвоздь программы — джанк. Я, как псих, заговорщически не переставал шептать Люси, якобы всё пройдёт весьма дельно, вместе с тем не забывая заворожённо поглаживать её нежные щёки, и, вообще, будет намного лучше, если это сделаю я, а не кто-то другой. Пиздабольство, конечно, но доля истины так или иначе присутствует.       Кем же себя чувствовал, пока целовал тёплые, всегда ласково соглашающиеся губы, ведя при этом большим пальцем по бледно-синим и чистым, прям как моча святейшества, венам? Полностью признаю: никем иным, кроме как подлой тварью, ощущающей пиздецки грязный экстаз и до слёз приятную боль, пробирающую, словно разряд тока. И вся эта херня, ребята, так вставляла, или, может, я просто настолько ёбнутый.

Но я слизняк — моё место в болоте. Похотливое чмо вечно в блевоте… Я — изгой, мы из разного теста. Кто рядом с тобой? Мне тут явно не место.

      Очень в тему начал петь Том Йорк, когда я затягивал предплечье Люсиль шнуром, можно было, конечно, обойтись и без этого, ведь что мои, что её трубы ещё совершенно не задолбились, но всяко лучше лишний раз перестраховаться, чем потом разгребать последствия. И пока я мутил всю эту подготовочку к внутривенке, заталкивая муки совести как можно дальше в задницу, моя маленькая доверчивая дурочка казалась запредельно спокойной, будто уже успела словить приход, хотя меня самого трясло как целочку после первого оргазма. Она, блять, даже осталась расслабленной, когда я наконец принялся похлопывать место локтевой вены, крепко зажав гасильник зубами. — Я, наверно, теперь, прям как глупая Кристина, — губы расплылись в лёгкой улыбке, в которой не было сожаления или же грусти; на удивление, в ней было лишь размякшее, но, чёрт возьми, радостное осознание полного идиотизма и безумства происходящего. Её глаза светились неким счастьем, отчего я начал сомневаться: до конца ли она понимает, во что вообще сейчас вписывается. — Не говори так, нахуй эту малолетку, — зачем-то выдал я в ответ, хотя получилось довольно-таки забавно и шепеляво, а уж никак не ободрительно. К тому же времени на раздумья оставалось катастрофически мало, да и в принципе я не сильно жаждал им воспользоваться. Поэтому, клянусь, очень старательно, дабы по ошибке не задуть мимо, ввёл иглу, так мягко погружающуюся в гладкую плоть, что аж дыхание перебивало. Знаете, вообще удивительно наблюдать, как люди по собственному желанию оскверняют и так уязвимую кровь, без напряга пуская внутрь выедающий со временем яд, который так эфемерно способен подавлять буквально всё и быстро врастать в тело как хренов паразит.       Да, Бенджамин, жди будущих мучений своей засранной душонки. Ведь по твоей вине тонкая вдержка, нарушив идеальный рельеф, зияла под кожей возлюбленной, а кровь тем временем начала проступать, даря твоему пизданутому сознанию явно не совсем адекватное расслабление. И во всём этом порыве ты потихоньку, словно одержимый, загонял потемневшую от нагревания разводку, представляя, как она уже стремительно рассасывается по её организму. — Тебе понравится, — закрыл шприц с ржущей лыбой на лице, пока она, тоже смеясь, развязывала жгут, помогая мне вмазаться. — Только давай договоримся: попытайся основательно так попридержать пиздец какую возможную рвоту, ладно? — саркастично захихикал, слегка морщась от боли проникновения, но на это вообще похуй, ведь тепло очень скоро начало разливаться по телу, неся за собой послеоргазменные чувства оттяга и неги. — Отвали, Бенни, — она, полная умиротворённого ожидания, как-то плавно легла прямо на пол, увлекая меня за собой. Я уже смаковал ништяковое ощущение: будто по венам разлили кипяток, зашибающий нервы до непроизвольной дрожи. Всё это нарастало так быстро, разлетаясь, словно ошмётки от взрыва. Ты даже не успеваешь охуевать, а уж контролировать что-либо тем более. Поэтому, по секретику, я в какой-то момент, забывшись, чуть не обоссался.       И вот, значит, лежали мы ебать прям какие расслабленные. До меня отрешённо доносились удовлетворённые постанывания Люсиль, которая, запрокинув свои очаровательные руки, словно лишённые всякой силы, прикрывала глаза, затяжно извивая красивым телом, как змея, осторожно подползающая к жертве. Я чувствовал: наркотик уже вдарил по ногам, распространяя заразу всё дальше… и дальше… И вот ты уже совершенно не ощущаешь веса своего тела, вдруг превращаясь в какую-то субстанцию, погружённую в воду и окутанную приятной тяжестью. Всё прекрасно, всё просто запредельно пиздато, ты любишь всех и вся. И воздух становится хипповским, и ковёр вдруг обретает ебическую мягкость, да и сам ты превращаешься в самого успешного, самого счастливого человека во всей этой невъебенно большой планете.       Абсолютно вся поверхность растаявшего тела чудесным образом оказывается сплошной эрогенной зоной, даже обычные прелюдия тебе усраться как в кайф. Наверно, поэтому Люсиль вскоре приспичило потрахаться. Я почувствовал её любящие руки на подрагивающем от дыхания животе, как-то быстро очухиваясь от ложного сна. «Я так люблю тебя, Бенни», — твердила она, порой заплетаясь и путаясь в словах, пока одолеваемая пьянящим действием опиатов медленно раздевалась, открывая моему помутнённому взору крепкую грудь. Я тоже не отставал и начал что-то молоть, принимаясь буквально вылизывать ставшую сладкой кожу, обжигающую язык до мягкого покалывания. Мой член стоял так, как никогда раньше. Да, многие знают это обманчивое действие героина, порой приносящее кентам одно лишь разочарование. Но об этом потом. Я был занят ласканием её тела, дотошно очерчивая жадным языком каждый контур выступающих костей. Люси с желанием выгибалась в ответ, поглаживая мою шею и острые лопатки своими чуткими пальчиками, проваливающимися в плоть, как горячий нож в масло. Казалось, что её рёбра и так явно пульсирующая брюшная вена к чертям разорвут прозрачную оболочку, покрытую мурашками. Было слишком охренительно чувствовать, как жизнь пышет в Люсиль, настолько забвенно забывшей о проблемах и нахуй никому не нужном напряжении.       Она что-то шептала в бреду, и этот шёпот казался очень далёким, но вместе с тем я будто впитывал всей поверхностью дрожащего тела загустевший, словно кровь, воздух, нарушаемый её сбивчивым, пылким дыханием. И я был до усрачки рад, что мы вместе способны испытывать весь этот некислый комфорт и глубокое чувство удовлетворения.       Мои руки уже вовсю заботливо чекрыжили неимоверно взмокшую Люси, уделяя особое внимание массированию выступающего клитора. Господи, она так блаженно скулила, всё шире и шире раздвигая стройные ноги. Я даже боялся, как бы её не бахнуло до отрубона. Из влагалища вытекало столько сока, что и растягивать не пришлось, кожа и так, ёб твою, блестела во всю масть.       Мы не переставали скалиться, пока довольно-таки размашисто слюнявили друг друга, кусая и облизывая губы, словно одичавшие придурки, иногда даже срываясь на смешки и непонятное томное бормотание. Люси основательно схватилась за мой член, без раздумий начиная шарманить его своими маленькими ручками, скользящими, однако, невыносимо быстро и порой уж слишком безжалостно. Честное слово, я совершенно не понимаю, откуда она понабралась всего этого.       Её растрепавшиеся волосы пахли Marlboro Lights, последнюю пачку которых мы прикончили буквально на днях. Их, кстати, любила бабуля Люсиль, но раз она покинула наш бренный мир, то, думаю, старушка не затаила бычу, якобы мы, малолетние долбоёбы, выкурили все её зашибенские сигаретки.       Я вдыхал всё это приятное благовоние, смешивающееся с не менее пиздатым запахом Люси, основательно пропадая в светлых и невероятно мягких волосах. Она что-то вдруг залепетала, с издёвкой сжимая мои яйца, словно ненасытная шлюха, повидавшая за свою бурную жизнь множество разномастных хуёв. И я едва сдерживал пидорские стоны, вцепляясь в вздымающиеся упругие сиськи, пока она с каким-то привлекательным для меня помешательством страстно просила оттрахать её. Пальцы Люсиль после усердной дрочки обильно покрылись смазкой и начали с увлечением водить по моему туго обтянутому кожей позвоночнику, худым плечам и бёдрам. Эти касания… они везде… расплывались, слово экстаз, и, прилипая к телу тягучей молофьёй, намертво впитывались в поры. Всё вдруг превратилось в некий транс, где слышны лишь оглушающие, сдавленные смешки, похожие на отголоски воспоминаний. Мимолётное онемение сковало меня, когда она одобрительно погладила чуть покрывшиеся щетиной щёки, в спешке помогая наладить ей, пока я, слегка пошатываясь, пытался поудобней пристроиться меж тонких ножек. И как говорил ранее: всё уже давно готово. Член сразу зашёл глубоко, что вызвало новую волну наслаждения, и я едва-едва не откинулся от переизбытка эмоций. Мышцы вдруг резко раскисли, и только неожиданная конвульсия, пробившая ноги Люси, привела меня в пригодное состояние.       Она выхныкивала всяческую бухую шнягу, когда я очумело вдалбливался в неё, заполняя всё пространство ритмично хлюпающими звуками. Её задница инстинктивно напрягалась в такт, и Люси стонала, насаживаясь на затвердевший пенис, так, как не делают это даже шмары в грязных притонах. Бледное лицо быстро покраснело, а хрупкое тело покрылось липким потом, распространяя вокруг пульсирующий жар. И ей явно пиздецки нравилось, как трясутся булки от шлёпанья по ним отяжелевших яиц и напряжённых ляшек. «Похотливая сука…» — не устаю насмешливо повторять, забавляясь дёрганым тремором её тела, поглощённого в химозный оргазм.       Без понятия сколько мы так трепыхались, полувтыкая от действия герыча, но я лично опомнился, когда она уже совсем выбилась из сил и, возможно, давно как отрубилась. И, блять, скажу честно, я всё равно ещё некоторое время пялил её, спящую, в надежде наконец-то кончить. Безусловно, дело было не в ней, а в упомянутом выше действии опиатов. Но, когда я понял, что это, к сожалению, не даст никаких результатов, то сразу оставил измученное тело в покое, накрыв тонким пледом.       А что дальше? Дальше пришлось ещё где-то час валяться в полузабытье, надрачивая не унимающийся стояк, рядом с голой Люсиль, так глупо любящей какого-то замызганного ёбыря, который борзо живёт в хате покойной бабушки, засаживая всякую лажу её внучке, и тратит честно заработанные когда-то деньги на бодяжную наркоту.       «Бенджамин Оден, ты полнейший кусок дерьма… ты полнейший кусок дерьма», — ироничный гогот рассеял устаканившееся спокойствие, а расслабленная улыбка не сошла с моего наглого лица, когда я хоть и слабенько, но, в кои-то веки, спустил чёртову сперму.