Петля

***

       Яркое, безжалостно палящее солнце. Голубое небо без единого облачка. Серо-зелёная трава. Он лежит на лужайке неподалёку от дома родителей и размышляет о том, что было бы просто прекрасно сейчас съесть мороженое. И как он был бы счастлив, вернувшись домой, обнаружить на кухонном столе ведро мороженого и сидящих за этим столом родителей. Маму с её удивительно яркими голубыми глазами, которые так выделялись на фоне её белоснежной кожи. Она всегда ходила с собранными каштановыми волосами и так не любила, когда непослушные пряди волос выбивались и ложились ей на лицо. Она была так красива и так часто улыбалась, а её улыбка — это самое чудесное, что он когда-либо видел. За это и любил её отец: за её доброту, за понимание, сияющие глаза, да просто за то, что однажды она пришла и, как обычно это бывает, наполнила его жизнь смыслом. А отец всегда сидел рядом с мамой и держал её нежную, тонкую руку в своей слегка грубоватой и большой ладони поглаживая её большим пальцем. Они были так счастливы втроём. Каждый день после школы они всей семьёй выбирались на прогулку, гуляли по лесу, ездили по магазинам. А как-то раз они съездили в аквапарк, где чудесно провели время. И сейчас маленький Гэвин вскочил с травы и помчался домой, чтобы предложить родителям снова съездить в аквапарк, и на этот раз он даже не испугается большой горки!        Он бежал к дому такой радостный, вокруг пели птицы. Солнце так слепило глаза, что Гэвин не сразу заметил что-то неладное, но почувствовав едкий запах, остановился, чтобы проморгаться. Открыв глаза он увидел густой чёрный дым, перекрывающий голубое небо. Его глаза моментально стали слезиться, не совсем от этого дыма, а скорее от страха. Он стоял в нескольких метрах от своего горящего дома и плакал, кожа жутко горела. Гэвин был маленьким семилетним ребёнком, и хотя в это время некоторые дети были достаточно умны и развиты, чтобы поискать кого-нибудь или хотя бы не подходить так близко к полыхающему дому, он стоял не в силах пошевелиться. Он забыл, что у него есть родители, забыл обо всём на свете. Его не существовало в этой реальности. С каждой новой секундой, проведённой у пламени, страх отступал и на его место подходило что-то другое. Из раза в раз, когда он вспоминал это уже будучи взрослым и относительно адекватным мужчиной, Гэвин не мог понять, что за чувство пришло на место страха. А он хорошо помнил все ощущения и более того, большую часть из них он мог даже охарактеризовать. Это преследовало его везде. И преследует до сих пор. В самые неподходящие моменты он мог почувствовать всё, что было. И он не мог этого контролировать, иногда, конечно, Гэвин специально пытался вспомнить это, дабы себя добить в особо трудные моменты, но всё было тщетно. Хотя временами всё складывалось хорошо, и именно в отвратительные моменты чувства обострялись, и он снова был семилетним ребёнком, который стоит так близко, что брови начинают обгорать.        Его схватил отец. Он оттащил мальчика и передал матери, которая плакала сидя на асфальте перед домом. Все немногочисленные соседи вышли, чтобы помочь им. Кто-то повторно вызывал пожарных, звонил в 991, а кто-то пытался утешить его мать. Почему она так плакала? Все же были живы: вот папа держась за голову, стоит на коленях перед пылающим домом; вот сам Гэвин сидит около матери, без бровей, конечно, но тоже жив; а вот сама мама сидит на асфальте, соседки собрались вокруг неё, и каждая из них положила руку ей на плечи, на ноги, кто-то гладил её по голове. Так почему они так безутешны? Пожарных не было. Их вызвали, когда пожар только начинался, когда ещё можно было что-то сделать. Но теперь, когда от их дома не осталось почти ничего, крыша обвалилась, а запах стал ещё ужаснее — было поздно. Чтобы языки пламени поглотили всё двухэтажное полностью деревянное строение потребовалось меньше двадцати минут. Сильный ветер тоже сделал своё дело, и огонь распространялся быстрее. За это время можно было всё потушить и даже выяснить, что произошло, но никто так и не приехал. Ни пожарные, ни скорая, ни полиция — никто. И только спустя час послышались сирены. И что они теперь собирались спасать? Кучку пепла? Каким-то чудом уцелевшие обломки маминого сервиза? От их прежней жизни ничего не осталось. Всё, что было у их семьи — это дом. Земля, купленная их дедом. Дом, построенный общими усилиями всего семейства. Мебель, купленная на деньги всего их большого семейства. Вообще, у них была одна большая дружная семья. Родители папы очень любили маму, а её родители любили папу. Все друг друга любили, жили в мире и согласии. Настоящая идиллия. Но всё быстро изменилось.        Его родители подали иск на управляющего пожарным участком за его некомпетентность, в частности за то, что они приехали лишь через час. Историю его семьи рассказывали по всем каналам, печатали везде, где только возможно. Из каждой щели кричали про горе семейства Рида, про дом, про пожарных, про обгоревшие брови и даже про чайный сервиз, разбившийся вдребезги и так хорошо вписывающийся в очередной эфир какого-то канала, где обычно в маленький ролик вставляют грустные кадры и после него появляется мужчина или женщина средних лет с печальной миной и говорят, как жаль им про всё это говорить. Но ни мама, ни папа, ни бабушка с дедушкой, ни дяди и тёти и прочие-прочие, и уж тем более Гэвин не давали ни одного интервью. Это им было не нужно. Да, на этих передачах они могли бы не плохо заработать, и тогда не пришлось бы ругаться со всеми важными людьми в полиции, прокуратуре и суде. Но они ругались и так ничего не добились. Страховка только частично покрыла ущерб, и этой суммы едва хватило, чтобы переехать в другое место. Но это уже был не их собственный дом, не их территория. Это место совершенно чужое и ничего семьи Ридов там не было. Но, стоит отметить, что дом они нашли довольно быстро. Он был даже больше, чем их собственный, но располагался в другом городе, поэтому Гэвину пришлось перевестись. Поначалу было очень трудно влиться в коллектив, даже слишком трудно. Дети в таком возрасте очень злые и злопамятные. Это не его бывшие, добрые одноклассники, с которыми он проводил очень много времени. Это было что-то новое, страшное и неизведанное. Когда он перевёлся и впервые зашёл в класс, с него словно насильно стянули розовые очки, и он взглянул на настоящий мир, а он был этому только рад. После того, как родственники по одному отворачивались от них, Гэвин видел, каким на самом деле был ничтожеством его отец, какой странной была его мать. И теперь все счастливые дни и воспоминания казались полнейшим бредом, они никогда не были идеальной семьёй и они уж точно никогда друг друга не любили. Тогда, вместе с домом, сгорела какая-то часть их души, и эта часть была не такой уж и маленькой, все они это понимали, но никто не осмеливался произнести это в слух. Пока однажды папин отец не оставил на пороге их дома большую деревянную доску с изображением фамильного древа. Большого, пышного древа с ветвящимися во все стороны отростки семей. Но их семьи здесь не было. Они втроём были перечёркнуты красным маркером, их фотографии, имена, фамилии, даже было непонятно они ли там были, но они знали правду. В этом не трудно было догадаться. Тогда был очень сильный скандал, отец кричал на кого-то по телефону, мама в соседней комнате кого-то материла хлеще папы. Они кричали друг на друга, потом на других, на Гэвина. А затем, немного успокоившись, они ушли в спальню. Там родители долго о чём-то разговаривали, временами слышалось имя Гэвина и что-то про то, что он не сможет что-то сделать. Через неделю ему должно исполниться восемь.        На день рождения ему подарили щенка и буклетики для выбора новой частной школы. Частная школа — это роскошь, которую их семья уж точно не могла себе позволить, но почему-то ему дали выбрать. Только потом, когда уже ему исполнилось шестнадцать, родители сказали, что из первой школы его исключили, потому что школьный совет посчитал, что такие, как Гэвин портят имидж школы.        Окончив частную школу почти на отлично, встал вопрос о том, куда он поступит и с чем свяжет свою жизнь. Идей не было вообще никаких. К тому же постоянные похороны каких-то там родственников сводили его с ума, и Гэвин даже игнорировал половину из них, как и его родители, любовь которых с годами блёкла, словно картинка на солнце. В конце концов, когда помер очередной родственник, на прощание к которому они конечно же не собирались, в их дверь постучали. Это были живые дедушка и бабушка по маминой линии, с ними они поддерживали хоть какую-то связь, и в воздухе между ними не витало такой ненависти, как с остальными. Они сказали, что все перед смертью просили прощения у семьи Гэвина, что они раскаивались в содеянном и так далее. Он не знает, что они ещё говорили, но отчётливо помнит, как после их ухода, родители плакали прижавшись друг к другу. Они по-настоящему были близки впервые за очень долгое время.        Одним холодным дождливым вечером Гэвин решил поступить в полицейскую академию. К своему удивлению и удивлению родителей, которые уже не жили вместе, его приняли. И когда у всех на первом занятии спрашивали, зачем они сюда пришли, все отвечали, что хотят помогать людям и бороться с негодяями, сам Гэвин ответил, что пришёл «по приколу» и это было чистой правдой. Он много что делал «по приколу» — поступал в полицейскую академию; целовался с очень сомнительными личностями, пол которых очень трудно вспомнить да и это не особо нужно было, ведь главное. что ему нравилось, а ему это ой как нравилось; брился налысо и рисовал на голове член маркером; дрался с собакой, потом забрал её к себе домой (потом он, конечно, отдал её отцу, потому что, признаться честно, Гэвин ненавидел всех собак, кроме своего давно погибшего щенка) и что-то подобное происходило каждый раз. И даже сейчас спустя столько лет — он держался за руку с каким-то парнем, которому мгновенье назад хотел сильно наподдать — просто по приколу. Вся его жизнь это одно сплошное «по приколу».