Любить больно

О боли забываешь. Тебе будет казаться, что она никогда тебя не покинет, что исполосованная осколком ладонь всегда будет выхаркивать струйки горячей крови, а неприятная пульсация застрянет в ушах и начнёт будить тебя по ночам. Но потом, спустя дни, недели и месяцы всё стихнет. Вместо открытой рваной раны — кривая белёсая полоса. Вместо ощущения тёплой руки в руке — обнажённое одиночество и холод. О боли забываешь. Позже. Не сразу. Не сейчас. Не забываешь другое: худое, бледно-серое лицо с розовыми пятнами на щеках, кремовый ворот джемпера у шеи и зрачки — узкие, неподвижные. Апрельские прохладные ветра треплют чёлку. Моя рука, вцепившаяся в его шею, сдавливает дыхание. Его тонкие костлявые пальцы и короткие чистые ногти, впившиеся в моё запястье. Тянут от себя. Отдирают. Тяжёлое сипение вместо ровного, мирного дыхания. Я сжимаю зубы и вымученно гну губы. Он второй рукой хватается за моё предплечье и лупит по нему ребром. — Отпусти, Ричи, — сдавленно сипит Эдди. Лицо красное, напряжённое. Вздутая вена на лбу. — Всё нормально, слышишь? Успокойся, Ричи. Говорить ему тяжело. У меня глаза на ветру слезятся. Бесполезные стекляшки помогают видеть, но не помогают не реветь. Дерьмо. Пара тёплых слезинок катятся по щеке, повисают на подбородке. Его пальцы хватают меня за рубаху на груди. Фланелевая ткань собирается у него в кулаке, мелкие чёрные пуговицы давят на детский шрам. — Ричи, — он кивает мне. Успокаивает. Я начинаю задыхаться. Моя хватка слабеет. Вижу, как Эдди опускает веки и глубоко-глубоко вздыхает. Отбрасывает мою руку, отходит на пару шагов назад и заходится в кашле. Сгибается пополам, сплёвывает густую слюну и, оперившись руками в колени, смотрит исподлобья. — Зачем ты пришёл? — я ору на него, перекрикиваю свист ветра. — Зачем? Он смотрит. Выпрямляется. Большим пальцем вытирает уголок рта, смотрит в сторону закатного солнца, прорезавшего холодное пепельно-серое небо. — Ты мудак, Ричи, — обращается к солнцу. Непослушный вихор надо лбом и розовые щёки. — Грёбаный мудак, — шёпот. — Я мудак?! Я?! — делаю шаг к нему. Тычу пальцем себе в грудь. Эдди переводит взгляд на меня и качает головой. — Да, — подтверждает. — Ты всегда думаешь, что всем на тебя поебать. А это не так. Ты просто… — не находит слов, присаживается на корточки и подносит кулак к лицу. — Ты просто мешок с дерьмом, Тозиер, — раскрывает ладонь. И в этот момент мне кажется, что в сжатую руку что-то стреляет. Коротко. Едва ощутимо. Словно старый шрам разошёлся по швам и выплюнул кровь на прошлогоднюю траву. — Вали нахер, Каспбрак, — шепчу. — Притащился за мной. И теперь учишь жизни. Вали к мамаше. Вали к своим друзьям. Понимаю, как это жалко всё звучит, но заткнуть рот не могу. — Ладно, — он встаёт, прячет руки в карманы брюк. Весь такой чистенький, с иголочки одетый, выглаженный. — Кое-что сделаю и уйду. — Что ещ… Что-то хрустнуло. Его пальцы или мой нос. Сложно определить, когда в ушах звенит. Капает кровь из носа, и я чувствую её мерзкий вкус на съеденных, треснувших губах. От его удара я отлетаю на пару шагов, хватаюсь за лицо и чуть накреняюсь вперёд, лихорадочно глядя на то, как кровь просачивается между пальцами и пятнает грязно-белые носы кроссовок. Очки съезжают с переносицы. Успеваю уловить его походку и то, как он потряхивает рукой. Не оборачиваясь. Одёргивая джемпер. Тёплого-тёплого цвета. Как кофе с молоком. Ртом жадно ловлю воздух и опускаюсь на колени. О боли забываешь. Наверное.

***

— Жри говно, Тозиер! Толчок в спину, из-за которого я машинально пробегаю вперёд. Жму лямки в кулаках, жую нижнюю губу. Злой взгляд мажет по школьному коридору. Все застыли. Обнимают свои учебники с торчащими между страниц закладками, смотрят удивлённо, с интересом. Стадо. — Э-эй, дылда очкастая, — мерзкий гогот врезается в барабанные перепонки, прокручивается и резонирует в голове. Сердце лупит грудь без продыху. Кипящая ненависть наполняет лёгкие. Оборачиваюсь. Медленно. Сжатые челюсти и прямой взгляд из-под упавшей на глаза чёлки на грязного, неумытого урода. Странно, но я даже имени его не помнил. Таскался по школе со своими подружками, ржал, как свинья, и доёбывался до всех. Жалкое подобие Бауэрса, которого швырнули за решётку. — Отъебался, — достаточно громко, чтобы он услышал. Переглядывания. Ухмылки. Жёлтые зубы и запах пота. М е р з о с т ь. — Да ла-адно тебе, Тозиер, — тянет слова, как шлюха, завлекающая клиентов. — Вчера, в кроватке у Гарри, ты говорил другое… Гарри — сопля на два или три класса младше — меняется в лице. — Чо? Чо ты несешь! — оглядывается, ищет поддержки. А меня торкает. Прошибает с головы до пят. Я успеваю увидеть только сальную улыбку говнюка до того, как с разбегу заеду ему кулаком в нос. В руке у меня что-то неприятно хрустнет. Это не сносит его с ног. Выбивает из пространства и времени на минуту, не более. И за этот миг одна из подружек этого говнаря хватает меня за рюкзак и тащит назад. Теряю координацию, отступаю назад и падаю на задницу. Клацают зубы. Слетают очки. Всё размыто. Нихуя не вижу. Где-то справа мелькает кремовое пятно. Всё в пятнах. Пятнапятнапятна. Щурюсь. Лапаю пол в поисках очков. — Я зову директора, — говорит кто-то, и я слышу удаляющиеся шаги. Нахожу очки. Надеваю. Хочу подняться и в эту же миллисекунду ударяюсь затылком об пол. Даже рюкзак на спине не спасает. — Ещё раз тронешь, отделаю так, что родная мамка не узнает, — вонючее шипение и вылетающие изо рта брызги слюны. Меня ещё раз прикладывают башкой об пол. Мне кажется, что я вырубился, но я был в сознании. Просто глаза закрыл, представил, что сдох, не знаю. Что угодно. Только не эта срань. Коридор оживает. Кто-то спешит свалить, кто-то — я ощущаю — смотрит с сочувствием, но подойти боится. Протянуть руку, поволочь на себе в кабинет медсестры? Пф-ф. Нет. — Ричи, — голос Беверли звучит мягко. Я узнаю её скорее по запаху. Лавандовое мыло и ромашка. — Вставай, быстрее. Я хочу сказать ей: Бев, уйди. Просто уйди. Но молчу. Тогда я сказал им достаточно много. Слишком много. Но это была правда. Правда, после которой обычно очень хуёво спишь и хочешь выть в кулак. — Ага, сейчас встану, — выдавливаю я и приподнимаюсь на локте. Беверли смотрит на меня прямым взглядом, голубые глаза прожигают дыру во мне. Она всегда была самой крутой из нас. — Что? — спрашиваю и уже знаю ответ: укоризненный взор и сжатые губы. — Ничего, — складывает руки на груди. — Выглядишь дерьмово. Я иронично выгибаю брови, поправляю съехавшие очки. — Чего ты хочешь? — Ричи. Я жду чего-то вроде: «когда ты перестанешь убегать?» или «ну ты и мудак», но вместо этого её красные губы выводят: — За тобой директор. И уходит. Всё это я проходил не раз. Директор, его строгий тон, прямой взгляд, которым он хотел забраться внутрь и посмотреть, что там у меня, шестнадцатилетнего долбаёба, творится. Угрозы исключения из школы. Наказания. Исправительные работы. Беседы с психологом. Я послушно кивал, разглядывая фотки в его кабинете, которые он любовно повесил на стену, со всем соглашался и не перечил. Один раз попытался — огрёб по уши. Голова болит адски. Когда я выхожу из школы, натянув пальцами кожу у глаз, вижу неудачников. Переговариваются, тесно столпившись у выхода, пожимают плечами и улыбаются друг другу. Солнце ослепляет меня. Я хочу обогнуть их, но прохожу слишком близко, чтобы поймать взгляды всех. Беверли незаметно для всех кивает мне головой. Я отворачиваюсь и бреду дальше. Домой после драки я не ходил. Мама начинала переживать, носиться возле меня с холодным компрессом и пачкой пластырей, а я не хотел тревожить её. У неё давление, кровь носом идёт. Шатаюсь по тихим улочкам, пинаю пивные пробки, слушаю музыку в наушниках через плеер и присаживаюсь на скамейки, держа голову руками. Головокружение заводит меня на поле. Чистое, безграничное поле, покрытое сухой, ещё прошлогодней травой. Скидываю рюкзак и краем глаза ловлю движение. Рывком оборачиваюсь. — Всё нормально, Рич, — Эдди поднимает руки, осторожно ступая по земле. — Это я. — Какого… — открываю рот и закатываю глаза. — Ты что здесь делаешь? — Поговорить не хочешь? — Ты меня как нашёл? — Ты всегда сюда ходишь, — он такой спокойный, уравновешенный. — Беверли сказала, — добавляет и смотрит под ноги. — И? — развожу руками. Он жмёт плечами и оглядывает поле. — Никогда раньше здесь не был. — Каспбрак, — устало произношу и прикрываю глаза. — Что ты здесь делаешь? «- Ричи, ты — часть этого клуба! Ты неудачник! Такой же, как и мы! Ты не можешь всё бросить!» — Нужно было всего-то сказать, что тебе нужна помощь, — его голос изменился. Стал ниже, крепче. Но некоторые нотки выдавали с головой: голос ещё ломается. — Ты же знаешь, мы бы помогли. — Не начинай, — я возвожу глаза к небу. — Я всё уже сказал вам. — Ну да, я помню, — усмехается он и как будто проваливается в тот день. Солнце тогда светило как сумасшедшее. Горячее, яркое солнце. Мои слезящиеся глаза и визгливый голос. — Уходи, — повышаю тон. — А если я не хочу, — громко и чётко говорит Каспбрак, вздёрнув подбородок. — Тогда уйду я, — больной затылок, чёрные мушки перед глазами и дрожащие руки. Я был на взводе, и с каждым новым словом Каспбрака распалялся больше и больше. Я хочу пройти мимо, обогнуть его, убежать, но он хватает меня за ткань рубашки и тянет на себя. Собирается что-то сказать. Бух-бух, бух-бух. Отрывистые удары сердца учащаются. Кровь ударяет в голову. Я сбрасываю рюкзак и больно хватаю Эдди за горло. Вижу в глазах замешательство и яркую, ускользающую вспышку испуга. Вижу ребёнка со сломанной рукой и позже - с гипсом на ней. Больше ничего не вижу. Ночью мне снится один и тот же кошмар, раз за разом: я душу Эдди, у него закатываются глаза, он бьётся в конвульсиях, цепляется за мою рубаху и оседает на землю. Я просыпаюсь весь мокрый, к телу липнет простыня. Тру глаза и тихо поскуливаю. Раскачиваюсь, как маятник. В затылке стреляет, нос саднит, руки как у невротика. В глотке сухо. Пиздец. Той ночью я понял, какие чувства скрутили живот и вынудили поднять руку к его шее: страх. Парализующий. Скользкий, липкий страх. И я не знал, куда мне деться от него. Не знал, как избавиться от ночных кошмаров. Ей б-гу, не знал.