Любить больно

— Ричи, не будь г-г-говнюком, — Билл смотрит прямо, без ужимок и стеснения. Я же смотрю на неудачников исподлобья. У меня коленки дрожат и голос садится. Утираю сопливый нос. — Ты избегаешь нас, просто признай это, — врывается в разговор Бен. Он не смотрит на меня. Копает носком ботинка ямку в песке. — Это сложно объяснить, — устало произношу я, щурясь на солнце. — Всё это… — Ричи, — Беверли стоит рядом с Биллом, качает головой. — Что с тобой случилось? Я ухватился за этот вопрос, как за спасательный круг. — А что? — громко, чтобы все слышали. Развожу руками для убедительности. — С вами разве порядок? После всего, что мы пережили, вы остались в здравом уме? — Нет, Ричи, — Билл подходит ко мне ближе, кладёт руку на плечо. — Н-нет. Но мы вместе. Это главное. — Ты не понимаешь, — я скидываю его руку и морщусь. Криво мажу взглядом по их лицам, на секунду останавливаюсь на лице Эдди. Он задумчивый. Между бровей пролегла неглубокая складка. Пальцы елозят по рукаву кофты. — Объясни, — требует Бев твёрдо. — Объясни нам. Мы имеем право знать, мы твои друзья, Ричи. Я прячу взгляд, когда Эдди поднимает на меня глаза. — Да, Ричи, это как-то… — а вот и Майк. — Слушайте, — взрываюсь я. — Слушайте, — повторяю тише и выставляю вперёд указательный палец. — Мне нужен отдых. Отдых от этого говна. От этой сраной жизни в этом сраном городе. Я устал, понимаете? — И что теперь? — я реагирую на голос Эдди странно. Вскидываю голову, открываю рот и быстро моргаю. — Уходишь? Бросаешь нас? — Ричи, ты — часть этого клуба! Ты неудачник! Такой же, как и мы! Ты не можешь всё бросить! — горячо восклицает Бен, подаваясь вперёд. Я смотрю на них поочерёдно. Останавливаюсь на каждом. Воспоминания калейдоскопом пляшут перед глазами. Я хватаюсь за них и думаю о том, как мне повезло иметь таких друзей. Я готов расплакаться перед ними. Готов признаться во всём. Но страх сильнее. Страх выше меня. Я просыпаюсь ночью после кошмара и больше не засыпаю. Потому что я боюсь. Потому что я трус? Может быть. Тогда мне казалось, что всё это временно. Что мне просто нужна передышка, нужно прийти в себя, очухаться. Понять, что такое чувства и как с ними управляться правильно. Что ребёнок знает о любви? Я всю жизнь думал, что у любви нет правил, в любви тебе просто должно быть хорошо. Я не был готов к осуждению. К грязи. К тому, что мне придётся стесняться не только своих уродливых очков, но и того, кто я есть на самом деле. Не знал, что в любви может быть плохо. Это неправильно. Ты поступаешь как трус, Тозиер. Как мелкий трус, который просто боится посмотреть правде в глаза. Который боится рассказать друзьям о том, что с тобой творится, и вместо этого просто бежишь. Бегал я, кстати, всю жизнь хреново. Наверное, поэтому часто сталкивался с кем-то из неудачников и не мог отделаться от чувства, что они за мной следят. Да, в тот день мне казалось, что всё это временно. Но я так и не нашёл в себе силы вернуться.

***

— Бев! — я вижу её рыжую шевелюру, ускоряю шаг. — Беверли Марш! Она оборачивается. Брови удивлённо взлетают вверх. — Бев? — переспрашивает она. — Меня так только друзья называют. Ну, знаешь, — она морщит нос, — настоящие друзья. — Ага, понял, — угрюмо говорю я и иду с ней в ногу. — Вопрос есть. Холодный ветер вынуждают съёжиться и вжать голову в плечи. Я надеваю капюшон на голову. Мы идём в толпе других учеников, но мне всё равно кажется, что неудачники где-то рядом. — Задавай, раз есть, — просто произносит она и достаёт сигареты. Протягивает пачку мне. По привычке, наверно. Я не отказываюсь. — Ты следишь за мной? — Ричи, — Беверли усмехается, пыхает дымом. Я хмурю брови. Незажжённая сигарета зажата между губ. — Зачем мне следить за тобой? — Не знаю, — мы останавливаемся, чтобы она прикурила мне сигарету. — Тогда откуда ты знаешь, что я хожу на поле? — На поле? — Бев затягивается, мнёт красные губы. — Солнце, не знаю, о чём ты говоришь. Я начинаю злиться. — Да брось, — оглядываюсь по сторонам, как будто нас мог кто-то подслушать. — Тогда как… — Что — как? — она останавливается. Запахивает серый кардиган, кутается в него, как в шаль. Смотрит с неподдельным интересом. — Я не понимаю, о чём ты говоришь, Ричи. И вообще, почему ты вдруг решил со мной заговорить? Ветер треплет рыжие пряди волос на затылке. Я тоже останавливаюсь. — Ладно, ясно, забудь, — давлю из себя и салютую ей. — Спасибо за сигарету. Она не кричит мне вслед. Не просит остановиться. Молча провожает угловатую худощавую фигуру, которая теряется в людском муравейнике, не спеша затягивается и улыбается одним уголком губ. На следующий день, в школьной столовой, я чувствую на себе взгляды людей. Я всегда их чувствовал. Спиной. Никто никогда не смотрит мне в глаза. Все сразу опускают взгляды, когда я решаюсь поднять голову. Но этот взгляд я словил моментально. До того, как он ускользнул. Резко повернул голову, глядя себе через плечо и щурясь. Эдди опустил голову, ковыряясь в тарелке. Я заметил, что на нём сегодня чёрная водолазка. Плотная ткань мягко обнимала тело, руки, шею. Кто-то из неудачников что-то говорит ему. Каспбрак, не поднимая головы, усмехается и качает головой. Сухо сглатываю и отворачиваюсь. Хочется встать, отшвырнуть его тарелку в сторону, схватить за ткань водолазки на груди и посмотреть в глаза. Спросить: зачем? Зачем пришёл вчера? Зачемзачемзачем? А потом удушиться нахуй. Но вместо этой драмы я просто тащусь за ним после обеда и торможу возле туалета. — Ричи, — он удивлён. — Ты чего? Я затаскиваю его в туалет, плотно закрываю дверь. — Руки, — он со смехом отдирает меня от себя и поправляет ворот водолазки. — Что с тобой не так, а? — нависаю над ним, тычусь взглядом, как подбитый щенок тычется носом в раскрытую ладонь хозяина. Он ниже меня. Не на голову, конечно, но разница чувствуется, особенно, когда я стою так …стою так близко. Блять. — Со мной? — Эдди смеётся надо мной. Искренне недоумевает. Подносит ладонь к груди. — Со мной всё нормально, Ричи. Ты головой удари…а, ну да, ударился. Прости. Я морщусь. — Хватит заливать, Каспбрак. Что вчера было? — Что вчера было? — приподнимает брови, гнёт губы подковой. Ещё чуть-чуть — и я взорвусь. Его горящие глаза и длинные чёрные ресницы, как у девчонки, скручивали мне руки. До хруста в суставах. — Ты прикидываешься? — Ричи, — он опускает веки, улыбаясь. — Во-первых, — ладонь упирается мне в грудь, — отойди от меня, — меня прошибает горячий озноб. Я дёргаюсь в сторону. — Во-вторых, — Каспбрак отнимает руку, жмёт плечами, — ничего вчера не было. Я прикрываю глаза, жму челюсти и трясусь от злости. — Кроме того, что ты чуть не задушил меня нахер, — раздельно произносит Эдди. Вскидываюсь. Меня подбрасывает. Я хочу убежать, но бежать некуда. Хочу исчезнуть на месте. Но это так не работает. Эдди смотрит на меня ещё секунд десять. Просто смотрит. Не нагнетает, без желания придушить меня этим взглядом. Просто…наблюдает. Вздыхает, дёргает бровью и собирается уходить. Я позволяю себе хватануть его пальцами за мягкую ткань водолазки. — Зачем? Каспбрак вздрагивает, вытягивает ткань из моих пальцев и снова поправляет высокое горло. Но прежде мой затуманенный взгляд выхватывает картинку: бледные коричневые пятнышки на молочной шее. Как кофе с молоком. Как его вчерашний джемпер. — Что? — он почти огрызается. Я дёргаюсь, как от слабого удара током. — Зачем ты… — теряю нить. Хочу спросить: зачем позволил душить тебя?.. Молчу. — Слушай, Ричи, — увещевательно начинает Эдди, пряча руки по карманам. — Всё нормально. Я не злюсь. Забудем, ладно? Беспомощно открываю рот и тут же закрываю. Не могу опомниться. Глаза застилает поволока. — Ладно? — его кулак несильно бьёт меня по плечу. Раз. Поднять на него взгляд. Два. Увидеть, как приподнят один уголок губ. Три. Свалиться в пропасть, переломать все кости и начать задыхаться. Звонок разрывает школьный коридор и залетает в туалет. Эдди смотрит куда-то вверх, поправляет лямки рюкзака и возвращает взгляд на меня. — Ну, я пошёл, — коротко кашлянув, он уходит, оставляет меня одного, под тусклым светом грязной лампы. И я стекаю вниз по стене. Толстовка задирается. Шероховатая поверхность царапает кожу, я чувствую холод каждым позвонком. Пальцы путаются в волосах. Дыхание сбитое. В носу неприятно жжёт. Сдираю очки, бьюсь лбом об колено. Больно. Как же больно жить.