Логика любви

Маленькая комната на окраине Лондона скрывала секрет — каждую пятницу сюда приходили два человека. Мужчина и женщина, избегая публичности, раз за разом выбирали именно этот номер в дешевой магической гостинице. И только тогда невзрачная комнатушка оживала.

***

Припухшие от поцелуев губы таили в себе рваные вздохи, тихие стоны и невысказанные слова. Это было безмолвное насыщение. Древняя, как мир, игра обнаженных тел, что сплетались в едином порыве. Весь смысл существования для нее заключался сейчас в ритмичном движении его бедер. Полузакрытыми глазами она видела, как перекатываются под кожей мышцы ее любовника, каким напряженным стал взгляд, и подалась ему навстречу. Это тоже было частью уговора. Гермиона прикусила губу и, стиснув пальцами его предплечье, ускорила темп. Еще миг, и с последним мощным толчком Люциус излился, заполняя ее лоно теплым семенем, после чего бессильно рухнул рядом. Все условия были выполнены, а договоренности соблюдены. Впрочем, как и всегда. Теперь, когда дыхание их постепенно выровнялось, воцарилась нейтральная тишина. Никому не хотелось нарушать наступивший покой. Несмотря на то, что они лежали бок о бок, тела их не соприкасались, за исключением разве что руки Люциуса, которая все еще оставалась под шеей Гермионы. После полученной разрядки ему было слишком хорошо сейчас и двигаться совершенно не хотелось. Грудь все еще тяжело вздымалась, но на лице уже застыло расслабленное, умиротворенное выражение. Что касается Гермионы, то она просто приходила в себя, и, лежа с открытыми глазами, изучала остро нуждающийся в побелке потолок. Темные балки, пересекавшие комнату и покрытые сетками светло-серой паутины, мягко плавающей в душном воздухе, придавали ей неряшливый и запущенный вид. Хотя, по большому счету, ей было абсолютно все равно, в каком состоянии находится их временное пристанище: разве в их обоюдное соглашение не входило еще и это — пожертвовать роскошью ради гарантированной анонимности? После занятий любовью обычно она впадала в сонное оцепенение, обволакивающее ее точно сфера. Гермиона попыталась пошевелить ногой, но влажные простыни, впитавшие пот разгоряченных тел, не позволили ей этого. Повторять попытку она не стала. Мысли лениво перетекали из одного образа в другой, и она просто плыла за ними, ни на чем конкретном долго не останавливаясь. В такие моменты, полностью удовлетворенная, она обретала способность думать без эмоций, и это часто делало ее взгляд на жизнь намного проще. Единственное, о чем порой сожалела, так о том, что чувство возникшей легкости бесследно исчезало стоило ей только покинуть пределы этой комнаты. Прошел уже год с тех пор, как они вместе пришли сюда в первый раз, и все же Гермиона помнила тот день до мелочей. Момент, когда Люциус неторопливо спустил вниз ее маленькое черное платье, отложился в памяти намертво. Тогда ей в голову пришла странная ассоциация: казалось, вместе с одеждой исчезла и ее личность. Личность Гермионы Грейнджер. Лучшей подруги Мальчика, Который Выжил. Она нашла эту мысль весьма логичной, и нервная дрожь, временами пробегавшая по ее обнаженному телу, прошла сама собой. Когда Люциус медленно толкнул ее на кровать, она испытала ни с чем не сравнимое чувство свободы. Оно оказалось настолько ошеломляющим, что, сама не зная почему, Гермиона расплакалась. Малфой, не проронив ни слова, молча обнимал ее. Ей и в голову не могло прийти, что он может быть таким нежным и заботливым. Но, позволяя ее слезам стекать по его плечу, он умудрялся оставаться при этом достаточно безучастным: с самого начала она должна была уяснить, что их отношения не более чем союз двух совершенно независимых друг от друга людей. Поэтому, утешая ее, он всего лишь давал ей то, в чем сейчас она нуждалась. Точно так же он мог походя приласкать скулящего щенка, чтобы через секунду снова пойти своим путем. Вот почему, когда ее публичная жизнь становилась чересчур насыщенной и начинала сводить с ума, Гермиона просто вспоминала ту первую ночь, ночь многих начинаний. И мгновенно успокаивалась. Так уж случилось, что однажды она случайно встретила Люциуса в одном из книжных магазинов Лютного переулка, который только закончили восстанавливать. Министерство распорядилось увеличить количество фонарей, усилило позиции стражей правопорядка, и место, вызывавшее прежде только страх и опасения, перестало наводить ужас на поздних прохожих. Гермиона искала для себя убежище подальше от удушающей близости друзей, а он просто бесцельно бродил по магазину, чтобы скоротать время до ужина. Ни тот ни другая, занятые исключительно собой, не обращали внимания на окружающих. Поэтому, одновременно потянувшись к одной и той же книге, с неудовольствием отметили, что в мире, помимо них, оказывается, есть и другие люди. Они довольно холодно поприветствовали друг друга: время застарелой вражды давно миновало, а события последних лет достаточно потрепали их обоих, чтобы продолжать идти по пути неприязни. Вместо этого старые знакомые сперва обменялись ничего не значащими фразами, но дальнейшие реплики сказали больше, чем предполагалось. Так между ними завязалась интрига. Откровенно говоря, Гермиону всегда интересовало, на что похожа жизнь по ту сторону баррикад, и Люциус охотно согласился удовлетворить ее любопытство. Потому что, устав от однообразия дней, подспудно желал в последнее время смены ощущений. Чего-то необычного, что могло бы его позабавить. За разговором оба они зашли в паб, где беседа превратилась в озвученные мысли и произнесенные шепотом откровения. Эти же разговоры и заставили их прийти к сделке, которая пока еще не имела для них никакого смысла — секс без обязательств. Гермиона настояла, чтобы все происходило строго по делу и без лишних эмоций, на что Люциус охотно согласился: он всегда очень трепетно относился к своему личному пространству. Они уточнили некоторые нюансы и в конце концов перебрались в соседнюю гостиницу. Довольно убогое, но, хвала Мерлину, абсолютно невидимое место для того мира, где царит любовь и счастье. Как только они взяли ключ и направились к шаткой лестнице, Люциус, любопытства ради, решил проверить, насколько она готова выполнить условия контракта, и не было ли ее согласие всего лишь очередным гриффиндорским краснобайством. Не говоря ни слова, прижав ее к холодной стене, он накрыл ее губы своими, пробуя на вкус... Дикий момент, надо признаться, шокирующий их обоих, когда она ответила ему с такой поразительной готовностью, что страсть, с которой они пожирали друг друга, испугала бы стороннего наблюдателя. Тот первый поцелуй был освобождением, которого Гермиона так долго ждала. Когда низ живота потянуло сладкой истомой, она поняла, что не ошиблась в своем выборе — в качестве любовника он мог бы подойти ей идеально. Но в то же самое время, голова ее еще никогда не была настолько холодной и отстраненной от того, что творило предавшее ее тело. Так же внезапно они оторвались друг от друга и прошли последние шаги до своей комнаты абсолютно спокойно и безэмоционально, как если бы два человека просто шли к одному и тому же месту. Но как только дверь номера за ними закрылась, оба потерялись в приступе животной похоти, с какой прежде никто из них не сталкивался. Гермиона мысленно представила себе события той ночи, каждое прикосновение, каждый вздох. Вспоминала, как Люциус пил красное вино, бутылку которого они прихватили со стола перед тем, как уйти из паба. Воскрешала в памяти ощущение сильных рук, сжимающих ее голые бедра, когда он касался языком ее обнаженной груди. Мысль о его пальцах, ласкающих ее внизу, даже сейчас заставляла кожу покрыться мурашками, а боль, которую она почувствовала при первом толчке, была подобна жертвоприношению, необходимому для того, чтобы заключить подобную сделку. До этого Гермиона состояла в отношениях с Роном, и их не частая близость проистекала из одной лишь любви, что они испытывали по отношению друг к другу. Но с Люциусом все происходило совершенно иначе — даже в моменты самой неукротимой страсти сердце ее молчало. И это тоже ей нравилось. Простота и совершенство исключительно физической связи теперь ее привлекали намного больше, чем душевные терзания из-за сердечных ран. Странность заключалась и в том, что человек, который когда-то осуждал ее за то, что она магглорожденная, нисколько не осуждал ее за то, что она просто хотела отвлечься и завершить какой-то этап своей жизни. Разумеется, время от времени, она знакомилась с другими мужчинами, и, бывало, что эти романы перетекали во что-то большее, но ни единого раза она не пропустила пятничное свидание с Малфоем. И, поскольку Гермиона не могла распоряжаться своим сердцем, интерес к мимолетным интрижкам быстро угасал. Во всяком случае, встречаясь с Люциусом, она знала, чего ожидать и, находясь рядом с ним, чувствовала себя в безопасности. Деловое соглашение, которое они заключили так много месяцев назад, стало для нее чем-то вроде важной и неотъемлемой части жизни. Куда бы Гермиона ни пошла, чем бы ни занималась, она не могла не думать о том, что в конце недели, когда ежедневная рутина вновь доведет ее до исступления, он (одним только прикосновением!) сможет снять с нее груз проблем и тем примирить с собственным существованием. А ведь когда-то она мечтала стать примером для подражания. Спала и видела себя образцовой матерью семейства, компетентным работником. Но мечты имеют обыкновение рассеиваться, а ее нынешние сновидения больше напоминали собой кошмары. Иногда она задавалась вопросом, не слишком ли зависима от того, что происходит между ней и Люциусом. Ведь, положа руку на сердце, она не испытывала к нему никаких настоящих чувств, хотя и была втайне благодарна, что он подарил ей то, чего так не хватало в однообразной и правильной жизни. Окутанная предрассветными сумерками, она лежала на спине и пыталась угадать, о чем он думает. Да и думает ли вообще. Медленно повернувшись на бок, она принялась изучать словно вылепленное умелым скульптором лицо. Люциус все еще дремал. Гермиона внимательно вгляделась в его черты и, к своему большому замешательству, пришла к выводу, что свойственное ему патрицианское высокомерие сыграло не последнюю роль в том, чтобы считать его привлекательным мужчиной. Она вспомнила, как после окончания войны, впервые увидев его после долгого перерыва, сразу же подумала о совсем уж неуместных вещах. Его притягательность и обаяние не могли сломить даже годы публичного унижения, когда сразу после войны начались суды над бывшими Пожирателями Смерти. Он выстоял, сохранив то же достоинство и надменность аристократа, что были присущи ему, пока он занимал пост председателя Попечительского совета. Казалось, ни время, ни темные времена, катком прошедшие по магическому миру, не имели над ним никакой власти. И когда Гермиона случайно поймала себя на том, что его мужское начало (которого прежде она не замечала вовсе) внезапно стало пробуждать в ней интерес, ее переполнили смешанные чувства. Если раньше все было предельно просто, то теперь все чаще задавала она себе вопрос — после стольких ночей проведенных вместе, не слишком ли она привязалась к Люциусу? Когда-то она верила, что люди могут утолять свои плотские желания, не испытывая никаких эмоций, но в течение последних нескольких недель ее терзали сомнения. То время, когда каждый их вздох, прозвучавший во время близости, каждый толчок, дарящий наслаждение, не выходили для нее за рамки механического ритуала, как-то незаметно сменилось временем сомнений и неуверенности. Вот уже несколько недель Гермиона не могла разобраться в происходящем — незаметно для себя она стала думать о Люциусе постоянно. Сперва ее заинтересовал вопрос: что, будучи главой рода Малфой и, являясь, по сути, ее врагом, он делает в те дни, когда они не встречаются. Она часто воскрешала в памяти его лицо, гладкую бледную кожу, похожую на каррарский мрамор, такую теплую, несмотря на обманчивый оттенок. Представляла как его чувственные губы ласкают и целуют ее, заставляя забыть обо всем на свете. Вспоминала сильные и, в то же время нежные, руки, ласкающие ее тело; напряжение мышц его спины и ягодиц, когда он нависал над ней, двигаясь в упоительном ритме; крепость сухожилий на сгибе локтя, бережно поддерживающего ее голову. Она помнила: когда он набирал темп, его лицо покрывалось испариной, и глаза приобретали бездонную глубину... Однако больше всего ей нравилось наблюдать, как, отдаваясь без остатка, на пике удовольствия, он тихо стонет, признавая над собой ее власть. В подобные моменты, от осознания того, что она может подарить ему такое удовлетворение, Гермиону переполняли неописуемые ощущения. Она даже забывала при этом, что их сделка была заключена только ради свободы от условностей, которой они так жаждали. Союза тел было более чем достаточно, но именно безопасность, которую она испытывала находясь в святилище его рук, скрепляла этот странный контракт крепче, чем Нерушимый обет. Глядя на него сейчас, она задавалась вопросом, что же он все-таки чувствует. По отношению к ней. Она молча наблюдала, как затрепетали и открылись его глаза. В неровном свете зарождающегося дня подернутые сонной дымкой серые радужки казались жесткими и невыразительными. Перехватив ее любопытный взгляд, Люциус повернулся и рассеянно посмотрел на нее. — Гермиона... — тихо протянул он, зная, что этого вполне достаточно, чтобы соблюсти элементарную вежливость. Гермиона всегда радовалась, когда он называл ее по имени: он настолько редко его употреблял, что ей иногда казалось, будто он опасался, что оно обожжет ему губы. Но когда оно все же произносилось, казалось, между ними стираются границы, которые они сами для себя и установили. — Люциус... — прошептала она в ответ. Протянула руку и медленно провела ею вверх по его бедру, вдоль туловища, пока не коснулась теплой широкой ладони, после чего переплела свои пальцы с его. — Что? — расслабленно отозвался он, позволяя ей держать его за руку. Так, словно они действительно были влюбленной парой. — Я просто подумала... — начала было Гермиона, но тут же замолчала, не зная, как правильно выразить свои мысли. — Да ну? А мне казалось, ты всегда этим занимаешься, — лениво ухмыльнулся Малфой, пристально вглядываясь в ее лицо — Даже когда спишь. — Я ... я хочу тебе кое-что сказать. Точнее, мне нужно тебе кое-что сказать. — Я слушаю, смелее, — вяло подбодрил он ее. — Я думаю, что... — Гермиона вздрогнула: она и вправду не могла понять, было ли то, что она хотела сказать, мимолетной прихотью или чем-то большим. — Влюблена, — не моргнув глазом, закончил за нее Люциус. Гермиона облегченно вздохнула — прекрасно иметь дело с человеком, способным если не прочитать твои мысли, то в нужное время подкинуть нужную идею. — Ну да! Да. Именно это я и пыталась сказать, — задыхаясь от волнения и наблюдая за его реакцией, быстро проговорила она. К великому ее разочарованию, Малфой лишь подавил зевок и равнодушно дернул плечом. — Такое случается иногда, — снова протянул он, высвобождая пальцы из ее руки, чтобы убрать непослушные каштановые завитки, в беспорядке рассыпавшиеся по ее плечам. — Наслаждайся этим, пока оно длится. — А ты? — спросила Гермиона, разрываясь от желания услышать ответ и в то же время заткнуть себе уши. — А что я? Я буду жить. Мне еще предстоит найти то, что меня убьет, — задумчиво сказал он, закрывая глаза, словно снова собирался заснуть. Ладонь, только что перебиравшая ее волосы, скользнула вниз и легла на талию Гермионы так идеально, словно была создана именно для этого. — Постой, я солгала. Люциус приподнял веки и с интересом взглянул на нее. — Ты сегодня полна загадок, — бесцветным тоном заявил он. — Нет, правда, пожалуйста, послушай, — умоляюще проговорила Гермиона, усаживаясь на кровати: от того, что она собиралась сказать, у нее перехватывало дыхание, и воздух внезапно показался густым, точно горячая патока. Люциус следил за каждым ее движением с растущим любопытством. Гермиона облизнула губы и глубоко вдохнула. Потом собрала все свое мужество и выпалила: — Я ... я думаю, что люблю тебя. Люциус быстро заморгал, потом прищурился и внезапно посмотрел на нее более внимательно. Всю его сонливость как рукой сняло. Гермиона, с беспокойством наблюдающая за ним, затаила дыхание. С каждой секундой паника ее нарастала все больше и больше. В животе бешено колотились обезумевшие бабочки, а голова кружилась как от хорошего глотка бренди. От досады на саму себя за то, что сказала такую глупость, она уже была практически на грани нервного срыва, когда, взвешивая каждое слово, Малфой наконец ответил ей: —Ты думаешь, что любишь меня? Гермиона успела уже позабыть насколько мрачным и серьезным он может быть, и теперь ее ожидал худший из кошмаров. Глядя в его стальные глаза, она на какой-то миг вновь ощутила себя девочкой, стоящей в Отделе Тайн, потому что сверкнули они так же угрожающе, как и много лет назад. — Нет, не так — я знаю, что люблю тебя, — настойчиво повторила Гермиона, хотя разум отчаянно сопротивлялся тому, что произносили губы. Люциус долго молча смотрел на нее. На лице его не дрогнул ни один мускул. И только взгляд, беспокойно блуждающий по ее бледному лицу, выдавал, насколько он сейчас напряжен. — Я люблю тебя, — с нажимом подтвердила Гермиона, разочарованная холодным приемом, какой встретили ее слова. Не отреагировав так, как она ожидала, Малфой попросту выставил ее маленькой дурочкой, которая слишком заигралась во взрослые игры. От давящей тишины у нее заложило уши и, задыхаясь от переполнявших ее эмоций, она воскликнула: — Скажи что-нибудь! Пожалуйста! — Что именно ты хотела бы услышать от меня? — осторожно спросил Люциус, все еще не двигаясь с места. Ощущение беззаботности давно покинуло его. Казалось он попросту окаменел от услышанного. — Все что угодно! Просто скажи...— тихо попросила Гермиона и покраснела от смущения, до того жалко прозвучал ее голос. — Хоть что-нибудь... — Ты ошибаешься, — пробормотал наконец Люциус, беспокойно оглядывая комнату, словно пытаясь найти в темных углах номера ответы на все ее вопросы. — Ты же знаешь, я не могу дать тебе то, чего ты хочешь! — А почему бы и нет? — с вызовом передернула плечами Гермиона: желание избавиться от смущения придало ей смелости. — Потому что это всего лишь сделка! Ничего личного! — прорычал Люциус. Он резко поднялся с кровати, обернул нижнюю часть тела в простыню (как если бы устыдился своей наготы) и прошагал в другой конец комнаты. — Я не могу дать тебе то, о чем ты думаешь, что хочешь, — пылко повторил Малфой, нервно откидывая упавшую на лицо длинную прядь волос. — Весь смысл нашего договора состоял в том, чтобы отделить эмоции от происходящего в этой комнате. Я не могу позволить тебе нарушить это правило, иначе мне придется искать удовлетворения в другом месте. — В борделе? Ну конечно! Ведь это так замечательно, спать с женщинами, которые пропустили через себя не одну сотню мужчин... — саркастично усмехнулась Гермиона. Обычно она редко сердилась, но сейчас, обиженная его категорическим отказом, она и сама не заметила, насколько ядовито прозвучала эта фраза. — Я не пользуюсь услугами шлюх, — мрачно глядя на нее, сквозь стиснутые зубы процедил Люциус. — А ты настолько низка, что ниже найти уже невозможно. Если бы мне прежде кто-то сказал, что я буду проводить с тобой время, я рассмеялся бы ему в лицо! — Но если я такая никчемная, то почему тебе не найти себе кого-нибудь получше? — фыркнула Гермиона, но не успела еще закончить фразу, как до ее слуха донеслись слова, которые она менее всего ожидала услышать, и которые ранили ее в самое сердце: — И я вполне могу это сделать, — смерив ее взглядом, надменно ответил Малфой. — Нарцисса, может быть, и ушла, но есть множество других красивых женщин. И ни одна из них не будет навязывать мне этот пустой вздор под названием "любовь"! — Ну, тогда иди и поищи ее! Уходи, видеть тебя не хочу! Срываясь на крик, Гермиона соскочила с постели, и лихорадочно оборачиваясь другой простыней, яростно указала ему на дверь. Люциус дернул плечом, бросил на нее абсолютно нечитаемый взгляд, снял со спинки стула одежду и, натянув ее с привычной быстротой, вышел из номера. Едва шаги его стихли, Гермиона разразилась безудержными рыданиями. Так же, как и в тот, самый первый день. С одной только разницей, что сегодня, в пустой и грязной комнате рядом с ней не было никого, кто мог бы ее утешить.