Кошки-собаки

Эта коробка с книгами была, слава Богу, последней. Отпыхиваясь и ругаясь сквозь зубы, замотавшийся от беготни туда-сюда по ступенькам Слава затащил ее на третий этаж, перенес за порог своей новой квартиры и с раздражением шмякнул на пол. — Лифт, а лифт, — вздохнул с укором и обессиленно присел рядом на корточки, вытирая со лба испарину рукавом, — ты не мог встать не сегодня утром, а, скажем, завтра? Что-то я совсем заипался, хорошо хоть спину не сорвал… На грузчиков у парня после стихийной покупки жилья элементарно не хватило денег, иначе — до зарплаты соси лапу. Да и к чему нанимать грузчиков, когда из мебели — кресло-раскладушка да деревянная табуретка? — Моя норка, — Слава, по прежнему с корточек, обвел тесную темную прихожую довольным хозяйским взглядом. — И никто меня теперь отсюда не выгонит. Откликаясь на звук его голоса, за дверью, ведущей в единственную имеющуюся в квартире комнату, заскреблись, и почти сразу раздалось негромкое, но требовательное тявканье. Тявканью, с секундным опозданием, вторил не менее требовательный, низкий кошачий мяв. Потянувшись, Слава толкнул дверь ладонью, и из образовавшейся щели на парня уставились две пары глаз. Карие с печальной поволокой принадлежали белой некрупной псинке невнятной породы, желтые — здоровенной пушистой серой кошке. Псинку звали Дурой, кошку — Нахусей. Кличками звери были обязаны бывшему Славы, шутнику и зубоскалу. — Привет, давно не виделись, — через вздох поздоровался с питомцами Слава. — Пить-жрать хотите? Дура тихонько заскулила — она держала в зубах поводок, намекая на прогулку. Нахуся дернула наставленными на человека треугольными, увенчанными кисточками ушками и, презрительно подмигнув, демонстративно отвернулась. Очевидно, красавица обиделась на человека за то, что тот, пусть и ненадолго, запер ее в незнакомом помещении. Как бы позже не отомстила вонючим подарком в обувь. — Нахуся, — ласково-примирительно окликнул кошку Слава. — Не дуйся. Пошли лучше на кухню, рыбки дам. Слова «кухня» и «рыбка» Нахуся знала прекрасно и медленно повернула мордочку обратно к человеку, затрясла гордо поднятым хвостом-метелкой. «Ну пошли, — показала всем своим видом, — коли не шутишь! Не откажусь! Где кухня-то? Веди уже!» Освоение кошкой новой квартиры началось.

***

Покормив питомцев, Слава оставил Нахусю исследовать кухню, прицепил к ошейнику Дуры поводок, и парень с песькой отправились в первый раз гулять в новый двор. Двор был самый обычный, не большой и не маленький, с лишенным, по поздне-осеннему времени, зеленой травы газончиком, ровно по середине которого торчало молоденькое кривоватое, голое деревце. Возле этого абсолютно ничем не примечательного деревца стоял, пряча под капюшоном синей болоневой куртки верхнюю половину лица, крепкий мужик среднего роста и пас мирно сидящих у его ног… некрупную серо-бурую псинку невнятной породы и здоровенного пушистого грязно-белого кошака в шлейке. Он никак не отреагировал на приближение Славы с Дурой, мрачно жевал тлеющую сигарету. Псинка же «капюшона», оказавшаяся кобельком, оживилась, завидев незнакомую собачку. Подскочила на тонкие длинные лапки и предупреждающе зарычала, с угрозой приподнимая верхнюю плюшевую губу. — Цыть, болван! — строго одернул защитника «капюшон», не удостаивая Славу взглядом. — Гуляешь себе — вот и гуляй. Щаз домой пинком загоню. Кобелек подчинился и опять присел на газон. Вопросительно уставился на хозяина снизу, развесив мягкие ушки и склонив набок голову. Повиливал завитым в колечко хвостиком. — Молодец, болван, — негромко похвалил «капюшон» питомца. — Гуляй дальше. Смешливого от природы Славу от подобной сцены пробрало на хи-хи. Приказав Дуре «рядом», парень обошел газон по дуге и притормозил в полуметре от подъезда. Закурил, в точности как «капюшон», и принялся с любопытством наблюдать за необычной троицей. «Мужик, собака и кот, надо же, — размышлял, вновь и вновь затягиваясь горчащим табачным дымом. — Прям как я с моей гоп компанией. Забавное совпадение. Сколько нас таких чокнутых любителей животных на весь Питер?» Прикончив примерно половину сигареты, он сообразил — мужик в синей куртке недобро пялится из-под капюшона в ответ, и смутился, чего-то испугался. Засобирался вести Дуру дальше вдоль стены. «Капюшон» Славиного позорного бегства дожидаться не стал — отшвырнул окурок, наклонился, цапнул кота подмышку и ушел сам, волоча на поводке кобелька. Он исчез в том же подъезде, куда сегодня вселился Слава. Получалось — соседи. Хотя, может, мужик выгуливал питомцев любовницы. Дура проводила всю троицу удивленным тявканьем. Песька уже успела сделать свои дела и хотела в тепло. Ей надоел промозглый предзимний пустой двор — ни собратьев, поноситься в догонялки, ни палочки — погрызть. Скукотища.

***

Помыв Дуре лапы, Слава отпустил собачку обнюхивать в прихожей углы и закопался в коробках, выискивая нужную, с кастрюлями-сковородками и прочей кухонной утварью. По закону подлости та оказалась внизу, аж под тремя коробками, набитыми разной другой необходимой в хозяйстве фигней. — Вот чем я думал, складывая все это так, а не иначе, — бурчал парень, переставляя эти уже доставшие до печенок коробки. — Где у меня, например, постельное белье? Облегчающие поиск надписи определенно придумали враги… Любимая Славина кружка-череп разбилась при перевозке, вторая, простенькая, подарок сестры на последний день рожденья, уцелела. В сохранности оказались и обе тарелки. Выставив посуду на разделочный стол, новосел повесил на крючок над мойкой застиранное вафельное полотенце и брякнул на газовую плиту пока пустой эмалированный чайник. — Готовить сегодня не буду, — сказал вспрыгнувшей на стол, к посуде, Нахусе. — Поужинаю Дошираком, и спать. Нахуся уселась между тощей стопкой тарелок и кружкой, смотрела-изучающе-равнодушно, как умеют лишь кошки, молчала. Слава показал изображающей сфинкса зверюшке язык и опять закопался в «посудной» коробке, извлек оттуда завернутые в полиэтиленовый пакет ложку, вилку и нож, потом — алюминиевый половник с погнутой ручкой. Именно им парень влупил бывшему между глаз при последней ссоре, ставшей финалом трехлетних запутанных, напрочь изживших себя отношений. А ведь начиналось все с пламенной обоюдной любви… — Я когда-нибудь забуду тебя, козел, — прошептал Слава половнику и пригорюнился. Со стола подмигивала Нахуся, где-то в прихожей шуршала чем-то Дура. Бывший предпочел животинкам телевизор. Козел, он и есть козел. За окном кухни с рухнувшим в воспоминания Славой и его неизвестно о чем думающей кошкой неспешно сгущались сырые ноябрьские сумерки. В брошенном Славой у входной двери рюкзаке музыкально-негромко тренькала мобилка. Пусто, бесприютно, тоскливо. Никак. Хорошо, что козел предпочел животинкам телевизор, иначе совсем кранты, хоть в петлю.