Кошки-собаки

Понедельник и вторник выдались для Славы на редкость суматошными — вернулась с больничного отдохнувшая, фонтанирующая энергией начальница и дала, крашеная стареющая сучка, всем своим подчиненным прикурить по полной программе. Двоих девчонок уволила, на остальных наорала с матюгами. В общем, Слава капитально обиделся на тетку, но героически смолчал — слишком дорожил неплохо оплачиваемым местом. Видимо, за молчание начальница и разрешила парню взять в среду отгул. — Операция у друга это священно, — вздохнула, закатывая под потолок аккуратно подкрашенные глаза. — Передай человеку от меня пожелание полного выздоровления. Откуда ей было знать, что Роман Славе никакой не друг, лишь сосед? Правильно, неоткуда. И вообще, многие знания — многие печали. Роман встретил Славу грубостью. Сидел, голодный и мрачный, на стуле у кровати в больничной застиранной пижаме, баюкал на перевязи сломанную руку и ждал премедикации. — Вы зачем приехали? — погнал на соседа, едва тот переступил порог палаты. — Я взрослый, самостоятельный мужик, в няньках не нуждаюсь! Слава спорить со «взрослым да самостоятельным» не стал. Выставил в ряд на его тумбочку две литровки минералки и упаковку сока и слинял курить на улицу. Там и торчал, пока санитары не увезли Романа в операционную, чтобы вернуть через полтора часа спящим после наркоза. Медсестры наличию Славы в палате очень обрадовались, приняли за родственника. Вывалили на парня кучу инфы по уходу за обнаркошенным и унеслись обратно в операционную, забирать следующего пациента. Слава проводил девиц растерянным, потерявшим фокус взглядом, присел на стул и впал в некое подобие испуганного оцепенения. Все, что запомнил бедолага — не поить и не кормить Романа минимум два часа и при рвоте поворачивать его голову набок. Для рвоты прилагался стальной почкообразный тазик. Выплывал Роман тяжко, с глюками и черт знает чем. Рыгал пеной, болтал чушь, пел обрывки песен, требовал доставить в палату Болвана и какую-то загадочную, неведомую Славе Заразу и пытался встать. Окончательно замучив добровольную сиделку, мужчина вдруг устал, прилег и вырубился, задышал глубоко и ровно. Слава прождал у изголовья больного до обеда — тот продолжал дрыхнуть, изрядно проголодался и поехал домой, дав медсестрам для связи номер своей мобилки и маленько денежек в кармашки.

***

В следующий раз Слава навестил Романа только через двое суток, в пятницу вечером — так получилось, и был встречен соседом куда приветливей, чем в утро операции. — Мне ничего покупать не нужно, — сразу, как только поздоровались, предупредил Роман парня. — Брат все привез — и воду, и сижки с вкусняшками. И вообще, я завтра выписываюсь по собственному, у меня зверье. Скажите, Зараза к вам на кухню пожрать не лазает? Так Слава узнал, что у Романа никакой не кот — стерилизованная крупная кошка со своеобразной кличкой, обладательница характера под стать кличке. Мамашей Заразы являлась успешно загулявшая на даче мэйн-куниха, папашей — серый, полосатый «дворянин». — Новорожденных помесок, вроде, хотели утопить, — вещал Роман, возлежа на кровати с видом царя и помахивая перед лицом в воздухе здоровой, левой рукой. — Да хозяин не смог, пожалел. Одного котенка забрал я, чтобы в хате не так пусто было. Оказалась девочка… Слава слушал словоизлияния соседа, кивал и иногда вставлял направляющие словечки. Неожиданный приступ болтливости у ранее стабильно молчаливого Романа поверг парня в легкий приятный шок. То ли мужчина расслабился и попривык к Славе, то ли находился под действием растормаживающих психику лекарств. Еще бы улыбался — тогда совсем восторг! Потрепавшись с больным за кошек минут сорок, Слава зазевал, и Роман отпустил гостя домой, ужинать и отсыпаться. Прощался он со Славой до обидного равнодушно, но, кажется, притворялся. Печально кривил бледные губы и прятал взгляд, гонял по скулам злые желваки.

***

Роман сдержал обещание и выписался в субботу по собственному желанию. Со съемным гипсом и неснятыми швами. Как он, однорукий, до сих пор слабый после большой кровопотери и страдающий головокружениями, собирался обслуживать себя и свое зверье, Славе было не ясно. Но… Роман — взрослый да самостоятельный, ему виднее. До поры, до времени, разумеется, например до первой неудачной попытки завязать шнурки на ботинках или почистить картошку. Убедится в собственной временной бытовой беспомощности — где живет сосед, знает, не склерозник. Слава не прогонит, ибо добрый, жалостливый и… Не суть важно, что «и». Губы у Романа твердые, ужасно мужские и притягательные, глаза туманно-серые, задница аппетитная, плечи широкие и голос низкий, красивый, в душу проникает. Ну, и зверики еще, кто их накормит-то?