Проклятый

Домик и правда оказался крошечный, темный, с низкими, сажей покрытыми потолками и хлевом, что располагался под одною крышей с его жилой частью, и сарайкой для сушки трав. Внутри было чисто и по-своему уютно, но даже запах засохшей травы не мог перебить стойкую вонь, что шла от хлева, где, судя по всему, содержалась корова, только видно ее не было, и Яков посчитал, что та сейчас на выпасе, что вскоре Коленька и подтвердил, рассказав с улыбкою, как любит свою рыжую Зорьку. Единственная горенка в доме была вытянутая, с одним окном слюдяным. Большую часть ее занимала печь, на которой, по словам Николеньки, спала бабка, а он — на узкой лавке за печкой, что была отделена от горницы полинялой тонкой занавесью. Лампадка тусклая в углу, под образом древним Спасителя. Беднота, если не сказать, нищета. Яков поморщился, но лицо удержал, несмотря на то, что отвратительный коровий дух продолжал забивался в его чувствительный нос. — Как же вы тут вдвоем с бабушкой-то обретаетесь? — искренне недоумевая, спросил он мальчишку. Нет, в богатых палатах Яков сам ни дня не жил, но вот такое почти нищенское существование не мог не осуждать. Имея таких покровителей, о которых подозревал он, Марфа могла бы достойно содержать дом и обихаживать единственного внука. — В тесноте да не в обиде, — пробормотал Коля, явно стыдясь. — Конечно-конечно! — поспешил сказать Яков, а сам устремился в сени-сарайку, где, как он успел заметить, сушилось множество трав. Там вдоль стен висели полки, на которых стояли многочисленные полотняные мешочки и кривобокие чаши да кувшины с неясным содержимым. Едва войдя в тесное помещение с низким потолком, он почти уткнулся носом в пучок травы, завернутый в тряпицу, и еле удержался, чтобы не чихнуть. — Это, Яков Петрович, цветы кубышки водяной, уже просушенные. Бабушка отвар из них делает, когда я животом маюсь, — терпеливо пояснял Николенька, ходя промеж балок, на которых в подвешенном виде сушились различные пучочки да коренья. — А вот это… Видите? Это — ромашка, что в полях растет, для примочек на лицо, чтоб кожа краше была… — А это что за куст? — поинтересовался Яков Петрович, осторожно стряхивая с плеча семена, что на его кафтан вдруг сверху просыпались. — Аааа… Это иван-чай. А вот там у нее чистотел, что от ран гнойных хорош. — Слышал-слышал, — утвердительно качнул головой Яков, дивясь тому, как мальчишка ловко и привычно лавирует по комнате со свечой в тоненькой руке. Одно неверное движение — и пожар неминуем. — А тут хвощ полевой. Я собирал, — не без гордости произнес Коленька. — Бабушка самому разрешает, потому что попортить его неумением никак нельзя. Его настой она сама от боли сердечной пьет, да глаза старые промывает. — Занимательно, — проговорил Яков, полностью уверившись, что никаких травок запретных он здесь точно не найдет, а потому совсем утерял интерес к рассказу мальчишки. Если и готовит бабка что-то с ворожбою связанное, то точно не здесь. Вдруг вдали ощутимо громыхнуло и Коленька от испуга чуть свечу не выронил. Значит, не рисуется, подумал Яков, взаправду грозы боится до припадка нервного.  — Пойдемте-ка в горницу, дорогой мой. Нагляделся я на травки ваши. — Пойдемте, Яков Петрович, — проговорил Коленька, поспешно из сеней в комнатку следуя. Яков отправился за ним, стараясь не выдать своей неприязни к запаху хлева, что царил там, навечно въевшись в эти стены. А привычный Николенька, волнуясь, провел дорогого гостя к столу и усадил на узкую лавку. — Я вас, Яков Петрович, сейчас взваром ягодным угощу, на малине лесной да смородине. Лучше бабушки его никто не варит. Яков отхлебнул из громоздкой тяжелой кружки и решил, что Николенька прав. Перещеголяла бабка Марфа душистый взвар Настасьи. — Вкусно очень, душисто. Мальчишка аж засиял весь от похвалы такой. — Вот еще пирожок с капустою… — продолжил угощать Коленька, уже менее уверенно пододвигая к Якову тарелку. Посмотрев на подсохшую корочку пирожка, Яков внутренне скривился. — Благодарствую, Николенька, — проговорил он. — Я уже отужинал. И вновь громыхнуло, уже совсем близко, и даже в маленькое мутное оконце была видна разрезающая вечернее небо молния. Коля весь сжался, а Якову Петровичу пришла в голову очень приятная мысль мальчишку ближе к себе посадить. Ведь самое время для увещеваний и обещаний. Да Коленька и сам к нему тянулся, испуганными своими глазами сверкая. — Ты вот что, Николенька, иди-ка ко мне поближе. И теплее так будет, и уютней, — проговорил Яков, к себе поманив. — Вижу теперь, соколик мой, как ты беснования природного боишься. Николенька с удовольствием приблизился и совсем рядом на скамью уселся; на душе его тепло так стало, что хоть плачь. — А бабушка ремеслу-то своему тебя учит? — поинтересовался верный своей цели Яков, когда мальчишка доверчиво к боку его прижался. — Нет, что вы… — покачал головою Николенька. — Говорит, не мое это дело… Да и никто ничему меня не учит. Вон другие в мои лета уже мастеровыми стали, а я… С русалками да домовыми во сне разговариваю. Яков усмехнулся, а Коля вдруг подумал, что давно уж русалок да домовых другой образ ему заменил. — Я ж слабый да болезный… если бы в приказ какой писарем, или в лавку купеческую… да и там многого не разумею. — Нехорошо это, Николенька, — проговорил Яков мягко. — Вдруг с бабушкой твоей что случится, немолода уж, а тебе и жить не на что… пропадешь. Коля кивнул, в глаза дорогие заглядывая и от заботы явной обмирая. А Яков Петрович вдруг заговорил о таком, что Коля решил, что помер да прямо в кущи райские и угодил. — Я подумал тут, Николенька. Грамоте ты обучен, смышленый, говорить умеешь складно… А что, соколик мой, если бы я тебя к себе поселил, м? Был бы мне помощником в делах… Что скажешь? Коленька дар речи утерял, предложение неожиданное услышав. А Яков, увидев, какое впечатление оно на паренька произвело, продолжил вдохновенно лгать, благо получалось у него это завсегда легко да непринужденно. — Живу я, как ты уже понял, не бедно, не в царских палатах конечно, но в доме большом. И пусть князь я не особо родовитый, но людей своих обижать никому не позволяю. Домой вот видишь, не спешу, — от того, что не ждет меня там никто, окромя матушки родной. Только хворает она давно, а лекари ей ничем помочь не могут. А бабуля твоя вылечить бы ее могла. — Яков Петрович… мне же вас сам господь послал! — вдруг сказал Николенька. И Яков увидел в глазах мальчишки восхищение неприкрытое, благоговению сродни. — Мне окромя вас никто такого не предлагал. А матушку вашу, я уверен, бабушка не откажется излечить. — Правда? — в голосе Якова так явственно зазвучала радость, что он чуть было не поверил себе сам. — Если бы и правда получилось страдания матушкины облегчить, я бы и бабулю твою к себе забрал, чтобы не ютилась в старом холодном доме. — Неужто такое возможно? — Николенька подсел еще ближе, тонкие белые пальцы в кулачок ловя. — Конечно… али не веришь мне, Николенька? Мальчишка поспешно головой замотал, и Яков, спрятав улыбку, продолжил заманивать: — Только вот… — Что? — Видишь ли, свет мой, матушка у меня недоверчивая… Кого попало к себе не подпускает, даже мне, сыну своему родному, не верит до конца, больше все рекомендациям от знакомых да проверенных людей полученным, — отвел ласково Яков прядку темную от тонкого личика мальчишки и продолжил. — Рекомендации бы нам получить… Ты не знаешь ли, кого из людей знатных, государственных, бабушка твоя пользовала? — Так как не помнить, Яков Петрович! У Курбского Андрея Михайловича часто в доме бывала, я еще мал тогда был, но помню, а… Николенька замер на полуслове, в лицо дорогому гостю заглянув. Еще мгновение назад светлое да умиротворенное, изменилось оно до неузнаваемости, показавшись хищным, неживым, словно… замороженным. Коленька отшатнулся невольно от преобразившегося в одно мгновение обожаемого лица, не понимая толком, взаправду то было, или привиделось в полутьме зловещей. Яков быстро понял, что оплошал, и заминка вышла неловкая, и, дабы подозрение от себя отвести, обнял за плечи замершего испуганным галчонком мальчишку, прижал к себе, и, не дав опомниться, в губы поцеловал. Целоваться Яков Петрович умел, но не особо любил. Но здесь надобно было приложить все усилия, чтобы забылся мальчик в объятиях его, а потому выплеснул на него Яков всю свою нежность показушную. А мальчик и вырваться не пытался, ошалев от неожиданности и напора властного, растекся он в руках Якова сладкой патокой, только губам жестким и ласковым отдавался, да отчаянно за плечи, бархатом обтянутые, цеплялся. А Яков и не думал отпускать податливое тело. Мальчик льнул к нему сам, как телок глупый. Чистый, похотью и грязью человеческой не замаранный, да и не целованный вовсе… Нежничать с таким одно удовольствие да нега. Не думал Яков так с Николенькой сближаться, но ежели подвернулся случай дивный, то можно и приятное с полезным совместить. Тем временем мальчишка в его объятиях постанывать начал, сам того не замечая, да потираться телом всем, стыд трепетный вовсе утратив. Тут бы и брать его можно было Якову, но тот, делу государеву преданный, поцелуй разорвал, объятия ослабил, и, дожидаясь, покуда мальчишка в его руках придет в себя, прошептал: — Мне тебя Коленька, Господь в утешение послал… чистого такого, светлого… Уж не думал, что так бывает в зрелые-то лета мои. Это ли не счастье? — и, пальчики тонкие перехватив, поцеловал их страстно и нежно. — Я-яков Петрович…  — потянул томно Коленька, встречаясь затуманенным взором с его глазами. — Я… Я не сплю ли?.. — Шшш, Николенька. Все хорошо, душа моя… — проговорил Яков успокоительно, в темную макушку уткнувшись. — Ты вот что, касатик мой, у бабули своей вызнай потихоньку, кого она там еще пользовала? А я уж рекомендациями потом заручусь. Для матушки моей… Сможешь, соколик мой? Только пусть это нашим с тобою секретом будет… Николенька усиленно закивал, глаз не отводя от драгоценного своего. Он слышал все, но будто и не разумел вовсе. Забылось то страшное чужое лицо; был только его дорогой Яков Петрович, что добра ему желает и… целует в уста так сладко… словно девицу… Но разве плохо сие, если душа его от того поцелуя к небу возносится, и не слышит он больше ни грома небесного, ни шума дождя. Даже темнота рядом с Яковом ласковая, а не враждебная вовсе. — А потом мы бабушку твою порадуем, — словно сквозь туман проговорил любимый голос. — Твою, и заодно и ее судьбу устроим… А пока надоть идти мне, мальчик мой. Светает уж, да и гроза далеко ушла. А ты спать ложись. А встретимся мы с тобой на нашем месте… Хорошо, Николенька? — Я узнаю все! — проговорил Коленька к радости вящей Якова — Вы приходите только… на место наше. — Приду, свет мой. Куда я теперь без тебя? И снова поцеловал его Яков Петрович, нежно так, да легко, словно бабочка крыльями махнула, а он весь в обожании своем абсолютном ног под собою не чуял… Все исполнит, о чем ненаглядный его Яков попросил, непременно исполнит!

***

— Значит, говоришь, на след прихвостней Андрюшкиных напали…  — голос государя отражался от стен кабинетной комнаты и набатом ударял в уши Якова. — Есть такое предположение, Государь, — откашлявшись, пояснил Яков. — Люди есть, которые указать на них могут. — Если правда все, о чем говоришь, то скверну эту в разгар Ливонской кампании* нам оставлять без внимания никак нельзя. — Никак нельзя, Государь, — подтвердил Яков. — Ежели приятели давние Курбского вслед за ним бежать сбираются, изловить их надобно и в холодную, как и всех, кто не тверд в преданности государю своему. Иоанн молчал, а Яков, весь внутри подбираясь, ждал повеления. Ибо чувствовал, что вот он тот самый момент истины… Ведь ночью этой он так и не ложился, как и люди его. И думать забыл Яков о влюбленном мальчишке, только переступив порог старой хибарки. А совесть его не гложила вовсе, потому как не было ее. Все мысли Якова о том были, как государю ловчее новые сведения приподнесть. Надумал — и к Годунову с утреца на поклон отправился, а тот сразу до государя допустил с вестями важными. И вот теперь стоял Яков, распоряжений государевых ожидая, и все больше хмурясь в тишине напряженной. А Иоанн глаза на него свои темные пронзительные поднял и проговорил: — Вот что, Яша, хвалю тебя за проявленное рвение. И на все дальнейшие действия, что Курбских и около них обретающихся касаемые, даю тебе свое государево разрешение… Позови-ка мне Димитрия… Когда в кабинете появился Годунов, Иоанн повелел тому всячески помогать да поддерживать меры, князем Гурьевским производимые. — …Денег из казны, людей смышленых поболе и бумагу от моего имени подготовь, где особые полномочия Якова Петровича обозначены будут. Годунов с поклоном вышел; и только хотел Яков государя за доверие поблагодарить, да отправится вслед за Димитрием, как государь вдруг улыбнулся лукаво, и спросил с интересом особым: — А что ж не женат ты до сих пор, Яша? — в голосе государя явственно насмешка Якову услышалась. — Не по-христиански сие! Болтают, что ты мальчишек дюже любишь. Правда то? — Правда. — Яков смело кивнул, зная о тайнах тех, что в палатах государевых происходили, наблюдая подле государя молодого Басманова, и не сомневаясь в том, что поймут его здесь. — Но жениться я, мой Государь, совсем не против… Только вот какую невесту отдадут за того, у кого есть одна крохотная деревенька под Суздалем, да и обедневшее имя Гурьевских?.. — Тогда раскрути мне это дело, Яков Петрович, — усмехнулся Государь. — А уже невесту мы тебе сыщем. Отдадут… Царское слово — закон… Чем не невеста младшенькая дочь Михаила Андреевича Безнина, калужского воеводы? Яков, возликовав внутренне от такого царева обещания, в ноги ему поклонился, руку целуя, не ожидал он такой чести… ох, не ожидал. А Государь, милостиво кивнув ему, от себя отпустил, добавив вслед: — Ты дельце мне это, князь, раскрути… А я в долгу не останусь.

***

Бабушка вернулась, когда Николенька и выспаться успел, и перекусить малость, и воды принесть. Прилегла бабушка ненадолго отдохнуть, а он все думу свою тяжкую думал, как начать разговор с ней сложный… как спросить о тех, кого бабушка пользует, да не простых, знатных. Он никогда подобных вопросов ей задавать не пытался, ни к чему было, а ежели теперь задаст, она не поймет его интереса… допытываться начнет, к чему спрашивает. Извелся весь Николенька и ничего лучше не придумал, как всю правду бабушке рассказать. Она же любит его, понимает, жалеет, а сейчас и подавно все поймет, как только он расскажет, что его на службу к себе Яков Петрович взять хочет, а бабушку к матушке своей определить… Авось обрадуется бабушка… А то, что Яков Петрович про тайну говорил, так он же ни кому попало откроется, а бабушке родной… На том и порешил. И вот когда бабушка, отдохнув, у печурки возилась, нехитрую трапезу собирая, Коленька, дров натаскав, устроился рядом на лавке, и разговор нелегкий начал: — Ба, мне помощь твоя нужна… — Что стряслось? — тут же обратилась на него Марфа. — Лихорадит опять? — Со мной хорошо все. Надо, ба, матушке Якова Петровича помочь. Недужит она сильно и давно уж. — Ежели так, почему сам ко мне не пришел, а тебя, мальца, подослал? — посмотрела Марфа на внучка с подозрением, руки в бока уткнув. — Ба, да что ты говоришь-то такое, никого он не подсылал! Просто матушка его боярыня недоверчивая, и хочет она от других… ну… — сбился Николенька, не зная как правильно объясниться. — Кому помогла ты с излечением, о тебе послушать… — Это от кого же? Я про недужных своих никому ничего не сказываю, нехорошо это, Николенька. — А вот хотя бы от… Курбских? — ухнул в омут с головою Николенька. Из руки бабушки вдруг вылетела ложка щербатая, в гороховой каше измаранная, и ударилась о половицы старые. — Ты… — Коленька увидел, как прижала бабушка руки к груди, и нахмурилась нехорошо. — Откуда про Курбских прознал? Не нужно фамилию эту вслух произносить, беду на себя накличешь! — Ты сама говорила… — попробовал объясниться Николенька. — Давно уж… Бабушка внимательно на внука посмотрела… и сразу многое понятно ей стало. — Это же он, да? — подошла Марфа к внуку, и села с ним рядом, заставив в глаза себе смотреть. — Этот Гурьевский приказал про Курбских прознать? Отвечай! Николенька глаза не опустил, только из рук, удержать пытающихся, вырвался: — А ежели и он? Для благого дела! Матушку он свою болезную излечить хочет. Это грех разве? Он и меня обещал к себе на службу писарем взять! — Внучок, послушай меня, — мягкий голос бабушки задрожал и внутри у Николеньки нехорошо сжалось. — Я ж тебе добра желаю и сейчас прошу: не слушай того, что этот черный тебе складно слагает. Не знаешь ты, что на сердце у него… правду ли говорит. — Он… — Николенька чуть не задохнулся от возмущения. — Он добр и приветлив со мною как никто, а ты его в обманщики? — Не знаешь ты, какими погаными могут быть добрые да с виду приветливые, ежели от тебя им что-то надобно. — Ему от меня ничего не надобно! Он лишь помочь хочет по доброте душевной… — почти прокричал Коля, и вскочив с лавки, бросился вон из дома. — Куда ты? — попробовала остановить внучка Марфа. — Обед уж на столе. Но Николенька ее уже не слышал. Глаза щипало от слез обидных, в то время как ноги сами несли на бережок заветный. — Что же я такой… — шептал Николенька, носом хлюпая. — И бабушку разозлил, и для Якова Петровича… Яши ничего не вызнал. А еще слово давал, что секрет это наш будет, один на двоих. Размазывая слезы по щекам, мучился Николенька от осознания неразумности собственной. А как только представил он, как разочарованно на него будут смотреть удивительные глаза ласковые, и изогнутся в презрительной усмешке губы чудесные, что так сладко и хорошо делать умеют, то и вовсе в ужас священный пришел, и ничком в траву желтеющую упал.