Проклятый

Николенька тихонько сидел в хлеву, сноровисто свежую соломенную подстилку для Зорьки сооружая. Это хорошо отвлекало его от мыслей невеселых. С бабушкой они уже день как не разговаривали. С тех самых пор, как она Якова нехристем назвала и строго-настрого Коленьке запретила дальше двора выходить. — Отведешь Зорьку пастуху и домой скоренько, — единственное, что услышал от нее Коленька поутру. Сам он молчал да маялся, не умея на бабушку долго сердиться, а браниться на нее не мог и вовсе. Но все же любовь эта и уважение не мешали Коленьке обдумывать, как бы половчее улизнуть из дома, чтобы с Яковом встретиться и перед ним повиниться. И хотел и страшился он встречи этой. И увидеть хотелось дорогого друга своего… и стыд накатывал, когда думал, как опростоволосился он, и важного не вызнал, и бабушке открылся, от чего теперь словно ребятенок малый в доме заперт. А ведь многие юноши возраста его успели и семьями обзавестись, и пострелят своих уже воспитывают, а бабушка его все за дите неразумное держит. Пока думал Коленька думы свои тяжелые, возок неприметный подкатил к калитке. Вышла из него девка опрятно одетая и к бабушке прошмыгнула. О чем шептались они в сенях, Коленька не услышал, больно далеко был… уловил только «боярыня» да «просили очень». А после бабушка засобиралась, в котомку свою что-то уложила, а потом к нему обратилась: — По делам я, Николенька. К вечеру буду. Коленька растерялся так, что про обиду свою забыл вовсе и кивнул с пониманием, из хлева выйдя. Возок только отбыл, а Коленька, недолго думая, тоже сбираться стал. Вдруг не скоро новый случай представится. Натянул сапожки и армячок, двери прикрыл и бегом на бережок, на место заветное. Прибежал, сквозь кусты боярышника пробившись, а там пусто, нет его, ненаглядного. Коля опустился на место насиженное на деревце поваленном, и ждать принялся, к шорохам и звукам прислушиваясь. Осень теплая и яркая, смотреть на реку одно удовольствие… если бы не мысли тяжкие. Переживал Коленька шибко, что не дождался его Яша, ушел. С часа уговоренного уж больно много времени минуло. И хотел Коленька уже подняться, чтобы восвояси отправиться, тяжело вздыхая, как глаза его теплые ладони закрыли, ласково так… осторожно. Ахнул Коленька от неожиданности, но тут же ладони мягкие узнал и улыбнулся счастливо, к Якову всем телом оборотясь: — Пришли вы, а я уж думал… — Ну-ну, что же ты?.. Обещал же, что приду. Яков на мальчишку раскрасневшегося посмотрел с улыбкою ласковой и рядом на траву опустился. Наблюдал за Николенькой, а сам думал, что мальчишка наверняка вызнал что-то важное, посему как взбудораженный весь да растрепанный, а потому уважить его надо, обласкать да обнежить… Не долго думая, Яков на ствол поваленной лиственницы уселся, а Николеньку к себе на колени затянул. — Соскучился я по тебе, свет мой. Николенька глаза свои хрустальные распахнул, в омуты глаз темных падая, руки сильные да горячие на поясе своем чувствуя, а губы ласковые да нежные — на шее открытой. Дрожь пробрала его от макушки до пяток. И когда уже голова его сама на плечо крепкое склонилась, открывая взору Якова шею хрупкую, услышал Коленька сквозь пелену словно: — Узнал ли ты что, соколик мой, от бабушки? Коленька всем телом напрягся, в грудь бархатную да душистую лбом утыкаясь. — Ничего совсем… — Как так? — Голос Якова громче стал и будто сердитее. — Я же просил тебя, Николенька! — Догадалась она, что для вас вызнать хочу… разозлилась, из дома теперь не отпускает…сюда еле вырвался! — зачастил Коленька, боясь в лицо дорогое взглянуть и увидеть там неудовольствие. — Нехорошо это, соколик, — проговорил Яков, раздумывая, зачем вообще с мальчишкой бестолковым связался, времени потерял столько. А Коленька, уловив перемену ужасную в том, как застыли на его спине неприязненно руки, доселе ласку одну дарящие, произнес вдруг то, чего сам от себя не ожидал: — Есть еще человек, который о знакомствах бабушки знать многое может. — И кто же? — оживился Яков, видя явное желание мальчишки угодить да порадовать. — Степан Тесак, писарь приказу… Это он меня грамоте выучил. Бабушка жинке его в родах помогла, ребеночка выходила, — поделился Николенька бесхитростно — Он, бывает, трапезничать к нам заходит, бабушка доверяет ему… — Так чего же ты, соколик, молчал? — проговорил Яков, с тоном прежним умиротворенным мальчишку к себе крепче прижимая. — С ним тебе поговорить сподручнее будет… Ежели не такой подозрительный, как бабушка твоя. — Простой вовсе, — млея в объятиях ласковых, продолжил рассказ свой Николенька. — Да и выпить не дурак. Тогда и вовсе веселым да болтливым делается. — За этим дело не станет, Коленька, — хмыкнул Яков, понимая с удовольствием, что новая рыбешка клюнула, авось и покрупнее будет. — Раздобуду я для тебя вина. От него Степан твой точно не откажется, и тогда пригласишь ты его на разговор да расспросишь поподробнее. — Хорошо, Яков Петрович, сделаю все, как говорите. — Сделай, Николенька, уваж. А я уж не поскуплюсь потом на благодарность, душа моя, — проговорил Яков, прядки волос темные невесомо целуя и чувствуя, как обмирает в его руках от восторга мальчишка. — Я уж и матушке своей о тебе рассказал, какой ты прилежный да благонравный, желает она с тобою познакомиться. — Да неужто?.. — прошептал Коленька, счастью своему не веря. — Она тебе понравится, свет мой… — выдохнул Яков прямо в губы его дрожащие. И Коленька вдруг почувствовал, как голова кругом идет, а тело легким будто перышко становится. Руки Якова Петровича — Яшеньки  — уже под армячок его пробрались, под рубашечку, и теперь мягко живот его гладили. Охнул Коленька, когда губы жаркие ушко его в плен взяли, подразнили чутка, а потом стали нашептывать. — Ох, Николенька, мальчик мой ласковый!.. Оберегать тебя хочу да нежить… Откинулся Коленька на грудь крепкую, коленки развел острые, равновесие удерживая, и глаза закрыл, слова сладостные запоминая. А Якову только того и было надобно. Как не взять то, что мальчишка сам так бесхитростно предлагает, не понимая даже, как греховно выглядит… Рука Якова уверенно завязку порток ослабила, к заветному без боя пробираясь. А Николенька под его рукой даже дышать перестал, чувствуя, как осторожно и уверенно его восставший уд нежат. От ласки сладкой да греховной из глаз мальчишки слезы брызнули, сердце словно пташка в клетке забилось, а руки и ноги потяжелели вовсе… Яков жалел только, что не может сейчас увидеть мальчишку во всей красе его трепетно-греховной. Не сопротивлялся Николенька, льнул только сильнее, бедрами своими белоснежными в кулак его осторожно толкаясь, а вскоре и вовсе заскулил щенком малым, семя выплескивая, и до звезд в глазах зажмуриваясь. Коленька, дух от восторга переведя, притих, самого себя до дурноты стыдясь. Но Яков не дал мальчишке от себя спрятаться, в порядок скоренько привел, и к груди своей прижал крепко. — Ну что это ты, свет мой, тушуешься? — спросил Яков, отогревая в объятиях задрожавшего мальчишку, испариной от ласки горячей покрытого. — Все, что промеж нас по согласию взаимному, то хорошо. Николенька кивнул слабо, жалея только о том, что не может сейчас вместе с Яшею к нему поехать и от бед всех за спиною его надежной спрятаться. А потому сам себе дал обещание, что все для Яшеньки сделает, чтобы тот его при себе оставил непременно и бабку старую своим вниманием не обошел. Повиноваться смиренно будет и слушать ангела своего светлого. — …Ты, Коленька, с писарчуком тем действуй тоньше. Напои его для начала, — пояснил Яков, по спине хрупкой успокоительно поглаживая. — Я тебе пару бутылочек ромейского вина — редкости драгоценной, только к царскому двору поставляемой, пришлю… Посиди с Тесаком тем в тиши, в уединении. А как веселым да разговорчивым станет, и расспроси его поподробнее, да запоминай хорошенько… Николенька кивнул, с готовностью к голосу бархатистому прислушиваясь. — Вон видишь, душа моя, дупло на дереве? — указал Яков на липу старую, что росла совсем рядом. — Вот туда и пришлю тебе завтра с человеком своим пару бутылочек. А ты мне там послания оставлять будешь. Списываться о свиданиях будем с тобой, Николенька… А теперь идти мне необходимо, свет мой. Завтра зайди сюда после полудня за винцом. Да и бабуля твоя ведь скоро вернется! Не нужно, Николенька, чтобы она о нас знала. Сохранишь теперь секрет? — Сохраню! Все сделаю, как вы сказали… — проговорил Николенька, глаз с Яшеньки драгоценного своего не спуская. Яков нехотя Коленьку с колен своих спустил, армячок поправил аккуратно, и поцелуем быстрым простился.

***

Всю ночь проворочался Николенька на лавке своей жесткой. Все думал о том, как судьба его стремительно изменилась после встречи с Яковом, что стал тот для него светом в окошке, ангелом небесным, другом дорогим, а еще тем, о ком и помыслить ранее стыдно было. Знал он, что то, что делали они на бережку нонче, грех. И перед богом и перед людьми… Тяжкий, да только как отделить грех тот от счастья, что приносят ему руки Яшины, как сердце поет и играет только от звука голоса мягкого, тягучего? Ведь все остальное незначительным становится по сравнению с этой радостью! И то, что бабушку обманывает, и что к Тесаку пойдет с разговором сложным, хитростью, ему вовсе не свойственной, нужное выведывать. Поутру Николенька коровку на выпас отправил и сбираться начал на встречу важную. Видя, что бабушка смотрит на приготовления его с непониманием да тревогою, коротко, скрепя сердце, пояснил ей, чтобы не волновалась: — К Тесаку пойду, поговорить с ним хочу. Может, сможет он меня к себе в приказ работником пристроить? Не хочу доле на шее у тебя сидеть! Марфа только головой покачала, но ничего супротив не сказала, отчего на сердце Николеньки совсем тяжко стало от обмана собственного. — Ну ступай. Передай ему от меня пожелания доброго здравия. Коленька кивнул и быстренько с крылечка спустился. На душе его еще тяжелее сделалось, покуда шел он до деревца приметного с дуплом. Там действительно ждали его две бутылки с винцом обещанным и письмо неожиданное. Николенька с сердечком колотящимся, руками дрожащими письмецо распечатал и прочел с улыбкой светлой. Словно крылья за спиною его взметнулись, когда понял он, как Яков на него надеется, удачи всяческой желает и обнимает свет-Николеньку крепко. Прижал Коленька к груди первое в жизни своей важное послание, а потом и вовсе поцелуями краткими покрыл, радость чувствуя сердцем и легкость небывалую. Теперь был готов он горы свернуть ради Яшеньки дорогого, а потому быстро устроил бутылки в котомку свою, к припасам, в чулане прихваченным, и направился к приказу, где Степан служил, в надежде на то, что тот скоро освободится и не откажется посидеть с Николенькой в компании приятной.

***

Степан Коленьке всегда нравился: простой, не злобливый, помочь готовый, коли бабушка попросит подсобить по хозяйству. Хоть и было меж ними разницы в десять годков, ладили они отлично. Поначалу Тесак, грамоте обученный, казался отроку Николеньке важным и очень умным, но подрастая, Коля понял, что тот больно простодушен да прям, оттого и карьера у него не спорилась. Да еще и грех за ним водился — выпить дюже любил. Ждать Коленке пришлось довольно долго, но скоро вышел Степан со службы и очень обрадовался другу младшему. А когда узнал, что Коленька его посидеть зовет с лепешками бабушкиными, яблоками душистыми да винцом особым, от друга нового в подарок полученным, так и вовсе разулыбался весь. А потом вдруг сник. — Я б и рад, Николенька, но мне Марья дома выпивать никак не разрешит, ребятенок у нас. Ты уж прости… Но Коленька не растерялся и тут же предложил: — Пойдем тогда на бережок, посидим недолго. Я тебя потом до дома сопровожу и Марье словечко за тебя замолвлю. — А что, это мысль дельная, Коль, давай… Ох и умаялся я сегодня, можно и отдохнуть, — взбодрился Тесак и пошагал за Коленькой к реке. Вскоре нашли они место спокойное и устроились удобно. Коленька кроме винца из котомки своей и лепешек, и огурчиков, и капустки, и яблочек выложил. Степан лишь угукал одобрительно, за Николенькой посматривая и любуясь рябинками да кленами в их чудном осеннем облачении золотом да пурпурном. Речка журчала близехонько, спокойствие да расслабленность навевая. — Молодец, Коленька, запасливый, хвалю, — проговорил Тесак, за другом, закуски на тряпице, из дома прихваченной, раскладывающим, наблюдая. Коленька улыбнулся только робко и на траву, солнцем за день нагретую, опустился, повольготнее устраиваясь. — Я-то Степ вина не пью. Так что тебе все это. — Это понятно, Марфа не одобрит, молодец. Хороший ты внук, Николенька, всем бы уважительных таких. Коленька подумал грустно, что не такой уж он и хороший внук, а вслух сказал: — Вот потому и пришел я к тебе, Степа. Бабушке помочь думаю — на службу устроиться, но без помощи твоей и приблизиться к приказу не смогу вовсе. Степан из бутылки глотнул, крякнул довольно и ответил: — Ты, Коленька, прав, что работать хочешь, только вот сложно мне будет помочь тебе. Я ж сам сошка не великая. Да и дьяк у нас дюже строгий, за любую провинность отчитывает нещадно, и в волосья вцепиться готов, хоть и человек неплохой, но не ценит меня совсем. Николенька на словах этих снова мыслями к Якову унесся. Наверняка Яшенька, как и дьяк Степин, на службе государевой требовательный да взыскательный. Это только с ним, с Колей, он не такой вовсе. И снова радостью сердечко его переполнилось. Тесак тем временем выпил за здоровье Николенькино, бабки его да друга щедрого, вино богатое преподнесшего, и хмелел к удивлении Николеньки прямо на глазах. Не знал Коленька, что по приказу Якова в бутылки вина была брага хмельная влита для быстрейшего языка развязывания. Степан вскоре головою клонится стал, да с мысли сбиваться, и тогда решил Николенька расспрашивать про бабушкиных знакомцев, которым она лечением своим помогала. А Тесак и рад был поговорить. — Как не знать, знаю… не простые то люди… тшш. — Тесак вокруг себя оглянулся и ближе к Николеньке подсел; вопросы ему спьяну странными не казались. — К Андрею Михайловичу Курбскому часто ходила, всех родичей его врачевала… Марфа мне говаривала, что он ее с собой на чужбину звал, раны его боевые лечить, да не согласилась она, здесь с тобою осталась. Николенька слушал внимательно да запоминал, хотя ему фамилия эта уж и знакома была. — Сабуровых* еще пользовала, те одаривали щедро очень… Тогда еще их молодого Егорку порешил кто-то, указывали на Басманова Федьку, но тсс!.. Степан ко второй бутылке уж приложился, а Николенька цепкой своей памятью юношеской все примечал, чтобы Яшеньке все порядком рассказать… — Ох, Николенька, не нужно тебе в приказ наш, — завел опять разговор про службу свою Степан. — Дьяк наш дюже сердитый, а ежели раны его ноют, дак чистый зверь… — Так кого ты говоришь, Степ, бабушка-то еще лечивала, аль не помнишь боле? — направил разговор в русло нужное Коленька. — Отчего не помню… — недовольно протянул Степан, яблочком закусывая. — Вяземский** к жинке своей звал часто, да и Мстиславские, что из царевой родни… Язык его совсем заплетался, да так, что Николенька испугался, как сдаст муженька в виде таком непотребном Марье его. А Тесак вдруг зевнул широко и на травке с удовольствием растянулся, поняв, что винцо совсем закончилось.  — Еще Лов-чиков Григорий*** с плечом ма-аялся, проовжал я как-то Марфу к нему… Выдав последнее имя невнятно совсем Степа еще уютнее устроился, шапку под щеку пристраивая, и затих. — Эй, Степ… — Николенька настолько пьяным друга своего никогда раньше не видел, потому обеспокоился. — Степа, тебе не плохо ли? Тот пробурчал что-то сквозь дрему и снова затих. Николенька собрал то, что от трапезы их нехитрой осталось, в торбу свою затолкал и начал друга будить, но тот лишь сопел да поругивался сквозь сон пьяный. Разозлился тогда Николенька и решил Тесака на бережку оставить: не поздно еще да тепло, не замерзнет, проспится и сам домой уползет. Затолкав подальше сострадание свое да тепло человеческое, поспешил Николенька прочь. Надо было домой попасть быстрее, чтобы написать обо всем, что услышал, Якову, и в дупло с утреца снесть. Как только представил Николенька, как рад его новостям будет Яков Петрович, что ждет с нетерпением, так и думать про Тесака забыл. Понесся стрелою быстрою вверх по дороге, в уме уже послание складывая, четкое да аккуратно выведенное, чтоб не краснеть потом перед Яшенькой. Ведь может статься, что письмо его тоже захотят расцеловать, да у сердца спрятать.