Проклятый

«...не спалось мне нынче ночью. Ворочался я на лавке своей долго и задремал, уж когда совсем тьма за окном сгустилась, но ненадолго совсем, потому что скрип половиц услышал, да поступь тяжелую бабушкину. А потом дверь, из горницы ведущая, скрипнула, и совсем проснулся я, недоумевая, куда она ночью глубокой отправилась. Повертелся, покрутился… да так и не заснул, и пуще прежнего забеспокоился от того, что бабушка долго назад не возвращается. Встал я, ноги в чуни сунул, армячок накинул, и вышел в сени, а бабушки и там не было. Во двор вышел и там темнота да тишина пугающая, хотел уже назад воротиться, да услышал разговор словно… и пошел на звук… В сарайке узкой, что для утвари огородной, вроде как будто свет мелькнул… и шепот вновь послышался. Я, ступать стараясь осторожнее, поближе подобрался, да в щелку и глянул… Сердце мое, Яков Петрович, в пятки ушло, когда увидел я, как бабушка со свечой в руке стоит, а у ног ее — девка голая вовсе, на коленях на соломе, простоволосая, и в руке ее чаша большая… И девка эта пальцы в чашу макает и по плечам да по груди водит, следы кровавые оставляя… Бабушка над ней слова мудреные произносит, а девка та повторяет… запомнил только про соль что-то и про мужа… А потом поднялась с колен девица, а по бедрам ее словно кровь течет да в солому и капает, но ран вроде нигде не видно, только на груди из чаши той измазано… Тут я нечаянно на колун старый, к стене приставленный, наступил, девка на шорох и обернулась, только не увидел я лица ее в полутьме, и испугался, что застанут меня, и метнулся прочь в избу…» Усмехнулся Яков, прочитав новое Николенькино послание, и тут же к нему на встречу засобирался. Догадался ли мальчишка, что за обряд бабка его творила? Скорее догадался, не глуп ведь. Теперь понять стоило, насколько перепугался. Настолько ли, чтобы бабку собственную в ведьмы записать, или защищать начнет истово? Со знаниями такими новыми за ведовство можно было вполне брать старую Марфу, только девку ту сыскать еще надобно, с Николенькиной, конечно, помощью.

***

Коленька на бережок сегодня пораньше прибежал. Не мог вблизи бабушки сидеть, хоть и любил да уважал всю жизнь свою короткую, все одно не по себе было. Та же вела себя как обычно, словно и не творила непотребства ночью. Ветер холодный под армячок забрался, спину холодя. Поежился Николенька, да не столько от ветра да дождика мелкого — октябрь уж подступал, воды в реке были темными да неприветливыми, — сколько от страха, что в груди его поселился теперь. Не думал он, что бабушка в темное такое, странное да таинственное вовлечена, и окромя того, что врачует, еще и… боялся Николенька про себя даже слово страшное произнесть. Когда под ногой чужой ветка сухая подломилась, Николенька обернулся и увидел Якова. Тот обеспокоен был и серьезен очень. — Николенька, да ты дрожишь весь! Ждешь давно? — покачал головою Яков. Коля кивнул только, в объятия знакомые бросаясь, приникая ближе к рукам горячим. — Погоди, давай мы тебя в кафтан мой укутаем. А то ведь захвораешь не ровен час. Яков кафтан свой алый снял, мальчишке на плечи накинул, и утянул за собою к липе знакомой. — Отогревайся, держи вот, — протянул он Николеньке как ребетенку очередного петушка, но радости на лице его от подарка врученного не заметил, смятение лишь да беспомощность. — Не молчи, свет мой, говори. Перепугался? — Да… — хриплым голосом начал Николенька, за плечи Якова обнимая. — Свечи черные, шепот страшный — словно черти из преисподней зовут… и кровь эта… из неоткуда словно. Ни ран, ни царапин. — Эм… понятен страх твой, голубчик. Я бы тоже испугался. Когда поднял Николенька на него взгляд удивленный, Яков кивнул, подтверждая слова свои: — Ты что ж думаешь, что бесстрашный я да бессмертный? А то, что без ран… так то объяснимо… У любой женки дни такие бывают, срамные, в которые и на порог церковный не пускают. Николенька еще больше удивился, но дрожать перестал, в объятиях знакомых пригревшись. — Это ж кровь оттуда… Яков смешок сдержал с усилием неимоверным. — Откуда дети родятся… Николенька полыхнул щеками, глаза пряча, а Яков подивился вновь, насколько чист да наивен мальчишка. — Расскажи-ка мне, Коленька, еще раз в подробностях, что было ночью. А мальчишка и рад был поделиться, страх из себя да неловкость выпустить. Так узнал Яков то, о чем в письме не сказано было: что в воздухе особые знаки чертила бабка, а на соломе вокруг девки еще и свечи были наставлены черные. — Ты в письме упомянул, свет мой, что мужа какого-то упоминала девка? — Да, точно, — проговорил Николенька, припоминая. — «Муж мой Агафон не мог бы без меня, Устиньи, жить». Так вроде. — Агафон, значит, и Устинья? Вот и славно. — Яков с трудом удержался, чтобы не разулыбаться от удачи такой. — Хорошо, что ты запомнил, Николенька. Юноша от похвалы не зарделся привычно, а только глаза, словно пеленою подернутые, опустил, и Яков решил не давать мальчишке времени на раздумья, а то не ровен час надумает себе чего… не глуп ведь. Вопросы стал задавать уточняющие: — Запомнил ли еще чего, соколик? Не было ли у девки черт отличительных? Пятен там родимых на теле? — Не знаю, не разглядел бы во тьме той… Вот только. — Что, свет мой? — пронзил Яков Николеньку взглядом своим цепким. — Говорила она странно, девка та, когда за бабушкой повторяла. Словно звуки глотала, я тогда от страха не понял даже… — Значит, заикалась? — Да, наверное… словно тяжко ей было слово полностью произнесть. Вздрогнул снова Николенька, поежился в объятиях успокоительных, и Яков, улыбку победную пряча, в волосы его носом зарылся. Теперь уж не упустит он девку, коли имя известно, да примета особая. Только вот беда, если при муже жена, то из терема редко нос кажет — придется сильно постараться. А пока надо мальчишку за его наблюдательность да старательность отблагодарить как следует. — Спасибо, тебе, соколик, — взял холодные Николенькины ладони в руки свои Яков, к губам поднося и отогревая. — Без тебя не узнали бы мы никогда, какие люди вокруг бабушки твоей вьются. — Так неужто виновна она в… — Коленька сглотнул тяжко, заставляя буквы в слово страшное сложиться, — ведовстве? — Не в ней дело, касатик. А в тех, кто ее втянул в это… вот их мы на чистую воду и выведем… Или ты теперь бабушки своей опасаешься? — спросил Яков, в глаза мальчишке заглядывая. — Не бойся. Все хорошо будет. Бабушка твоя врачует получше других, а значит и вреда девке не должна была нанести, да и тебя, Коленька, не тронет, ты ж внучок ее родной. Только теперь гляди в оба. А ежели та девица снова объявится, немедленно оповести, а лучше дознайся, кто такая. — Хорошо. Только вот бабушка… — неуверенно произнес Николенька, не видя, как довольно усмехнулся сомнениям, в душу его прокравшимся, Яков. — Она единственный человек мой родной. Вы ж не дадите в обиду ее, Яков Петрович? — Ну что за паника, свет мой? — погладил Яков Коленьку по щеке, успокаивая. — Ничего пока бабушке твоей не угрожает. А вот девицу ту мы с тобой обязаны сыскать, чтобы узнать, откуда ересь в ней эта. Поняв, что скорее всего приворот творился в сарайке, а значит, не что это иное, как ведовство, Яков повеселел окончательно. Эти привороты да привязки очень популярны у баб были… Батюшки на то глаза не закрывали — карали нещадно, епитимью суровую накладывали на любую, кто ведовством любопытствовал. А уж за обряды, вере православной чуждые и вовсе из храма изгоняли до дней конца. Так что… Если девку в холодную определить да припугнуть как следует, она и про разговор с самим сатаною расскажет, чтобы палача руку от себя отвесть. Николенька тем временем совсем в кафтане дорогом, дивно пахнущем, отогрелся, и задремал бы, если бы не мысли беспокойные, да губы ласковые, горячие на шее его. — А теперь прощаться пора, свет мой, — проговорил Яков. — Дела меня ждут. А ты домой воротись. И бабушки не чурайся, а то узреет неладное. Лучше поближе будь, да примечай все. Может, кто еще в гости к ней заявится? А если что о девке той разузнаешь, то пиши не мешкая. Слез Николенька с коленей нехотя, стянул с себя кафтан, Яшенькой пахнущий, и сам на плечи ему накинул. — Ну что же молчишь ты, соколик? — поинтересовался Яков, кафтан неспешно застегивая и на Николеньку понурившегося глядя. — Знаю, что скучаешь… Я тоже о тебе, голубчик мой, думаю. Только службу не могу оставить… даже тебя ради. Коля от слов таких еще больше нахмурился, снова в одиночество свое беспросветное падая, и Яков уйти поспешил, чтобы не видеть, как по щекам мальчишки слезы текут горькие. Слабость подобная не умиляла его, скорее раздражала и злила не к месту. Николенька на поцелуй не ответив, лишь глазами Якова проводил, и скорее домой побрел, иначе хватится его бабушка — опять объясняться придется. Заявившись к себе в кабинетную, Яков велел Федора найти, да людей из мордвы опытных. Необходимо было немедля решить, как девку-заику искать, что по ночам при живом муже шастает. Потому как упускать такую возможность Марфу под арест подвести никак нельзя было.