Проклятый

Дверь жалобно скрипнула, выпуская Коленьку на крыльцо. Глубоко вдохнув прохладную влажность осеннего утра, он уселся прямо на ступеньки, за плечи хрупкие себя обняв. Второй день уж его едва заметно лихорадило, но он решил не обращать на это внимание. Все его мысли занимал Яков, которого Коленька не видел уже неделю, и за время это прошедшее известись успел тревогою. В последнее их свидание Яков был отстранен и серьезен как никогда ранее. Его людям не удалось найти ту девку, что участвовала в темном обряде, и Яков высказал Николеньке обидное: «Может, привиделось тебе, голубчик?» и даже не обнял, не поцеловал его на прощание. Николенька же не нашел в себе сил возмутиться, лишь расстроился пуще прежнего и пообещал пристальнее за бабушкой наблюдать. Сегодня бабушка с утреца в Коломну уехала, сказав, что не скоро вернется. А потому можно было с Яшенькой встретиться, да только захочет ли видеть… Так, мыслям грустным предаваясь, просидел Николенька долго, покуда замерзать не начал, и уже хотел было в дом вернуться, но увидел вдруг, как к дому возок небольшой подкатывает и выходят из него две девицы. Одна, что повыше, одета богато, а вторая — пониже, в душегрейке заношенной. По сторонам оглядываются и в калитку кривенькую, открыв во двор, заходят. Николенька им навстречу шагнул и с крыльца спустился. Одна из девиц что-то спутнице своей прошептала и, рассмеявшись, в Николеньку глазками быстрыми сверкнула. Вторая девица поробче держалась. Поздоровался Николенька, взгляды насмешливые игнорируя, и спросил, чем служить может. Тогда та, что была нахальной да смешливой, бабушку спросила. — Так нет ее. И когда будет, не ведаю. Потому что в Коломну отправилась к болящему. Погрустнела бойкая и стала товарке своей выговаривать, что зазря явились, а та в ответ повинилась. Да только в голосе ее что-то странным Николеньке показалось, а когда прислушался, то и обомлел вовсе. Девица та знакомо очень слова тянула — заика. Неужто та самая? А ведь и правда, по всему подходит. И рост и волос вроде темный. Замер Николенька, не зная, как дышать. Не мог он девиц упустить, что так Яшеньке его важны. — Так вы через денька три приезжайте. Бабушка будет непременно, — подсказал он, прощаясь. Бойкая поблагодарила, но нечто в лице ее было, что Николенька почувствовал — не приедет боле. Может, не понравился ей дом старый, или двор бедняцкий… Кто ж их знает, девиц этих? Только девицы за калитку вышли, Николенька быстренько дверь в избенку прикрыл и за возком по переулкам знакомым да огородам устремился. Благо, тот полз тихонько, колесами поскрипывая. Вскоре остановился он у дома крепкого, выпорхнула наружу та девица, что на Николеньку взгляды бесстыжие бросала, а возок покатил дальше. Запыхался весь Коленька, взопрел, дышал тяжело, с присвистом, но бежать продолжал, пока не остановился возок в тупичке неприметном, почти что за чертой городскою, где только хибарки старые да плетни покосившиеся и были. Поняв, что соследил он заику, преисполнился Николенька гордости счастливой, и, подождав чутка, пока возок назад уедет, и убедившись, что девка не выйдет боле, а значит, до дома прибыла, устремился, сколь мог скоренько, назад. К дуплу заветному. Пока шел, еще боле по Яшеньке истосковался, и, поразмыслив, решил, что не будет бумагу марать, письмо писать, а дождется человека, который от Якова к дуплу каждый день является. Именно так и сделает. А потом попросит себя к Якову отвести с вестями важными, потому как говорить будет только с ним одним.

***

Федор пробежками к дуплу этому проклятому тяготился. Раньше всегда мальчишек, что на побегушках состояли, отправлял, но сегодня сам пришел, потому как поблизости был — проверял еще адресок один, где заика по приметам похожая жила. Только та брюхатой оказалась, потому никак не могла быть той, кого искали они безуспешно уж недели три как. Яков Петрович лютовал страшно. Нужна была ему эта девка позарез. Просто вынь да положь, а у них, как назло, не клеилось совсем с поимкой ее. Вышел Федор из-за кустов и сразу мальчонку заметил, что прямо под деревом притулился, нос в армячок тонкий кутая. Подошел Федор ближе, и мальчишка глаза свои прозрачные на него вскинул, вроде как и испуганные, и решительные одновременно. — Вы от Якова Петровича? — спросил взволновано Николенька, забыв о вежливости вовсе. — А ты, значится, Николай, — глухо отозвался Федор, неприязненно глядя на шею цыплячью да губы потрескавшиеся. Парнишка кивнул. — Только нет сегодня писем. — Николенька поднялся и решительно подбородок вздернул, чем несказанно Федора удивил — Я сам хочу с Яковом Петровичем поговорить. Федор хмыкнул. Иж прыткий какой! Приказы раздавать смеет, пацаненок. — Уверен ты, что он с тобой говорить будет? — Уверен. У меня сведения для него важные, про девку-заику, которую ищете. Федор, как пес охотничий, стойку сделал. Чувствовал вину свою в том, что не может сыскать ее. А если припугнуть мальчишку, чтобы выложил? Но нельзя. Помнил Федор наставление князя, что с мальчишкой надо обходиться ласково, ни в коем случае не пугая. Федор смягчился. Если мальчишка Якову Петровичу будет не угоден, или соврал, так можно и взашей… а пока надо с собою взять. — Если важные, то пойдем. Только Яков Петрович в Кремле нонче, — как бы между прочим сказал Федор, ожидая реакции, и удивился, когда мальчишка даже в лице не поменялся, всю ту же отчаянную решимость излучая. — Веди в Кремль, — сказал Николенька решительно и сам себе подивился. Но сейчас он был готов на все, лишь бы увидеть Яшеньку и обрадовать его новостями хорошими. Ведь любит его Яков и простит обязательно за самовольство. А потом в глаза посмотрит и поцелует так, что голова кругом пойдет. — Ну ступай за мной, Николай. Да не отставай, ждать не стану. Повеселел Николенька и зашагал следом, не думая даже, что идет в святая святых — государевы покои. Яшин образ вел его, а потому не боялся сейчас Коленька не только Государя, но и самого сатану.

***

Пробегал государь глазами по бумаге, убористым почерком исписанной, да губы тонкие кривил в неудовольствии. Нехорошими были вести, изнутри гнев поднимался, но Иоанн его сдерживал умело. Не время. Сейчас надо решить, как действовать, и что в первую очередь предпринять стоит. Получил он сегодня через Малюту Скуратова донос* от некого волынца Петра. А в доносе том весть дурная — будто вольный город Новгород собирается из-под руки его государевой выйти и под руку его двоюродного брата Владимира Старицкого перейти. И словно это начало только. А дальше — хуже. За Старицким сам Сигизмунд не без поддержки Курбского стоит… И что скоро вспыхнет восстание, которое начнется в Новгороде, с целью посадить Владимира на престол… А его, Иоанна, в расход пустить… И что де заговор этот некоторые из его верных и ближних человечков поддерживают… но кто, Петр не знает… Потому, как только заявился к нему с еженедельным отчетом князь Гурьевский, Иоанн ему пересказал содержание доноса секретного и тоном, возражений не допускающим, испросил, что Яковом делается, чтобы людишек верных Курбскому да Старицкому, что под носом его обретаются, обличить как можно скорее. — Где сведения твои, князь, по тем, кто против нас злоумышляет? А Яков не растерялся и решил поделиться с государем тем, что накопать они успели. — Мало истинного, Государь. Ничего пока значительного даже мордва не нашла. Но кое-что есть. Завладев вниманием государя, Яков принялся докладывать: — Выяснить удалось, что Афанасий Вяземский в переписке с тверским митрополитом Филиппом состоит. Тем самым, который новгородцев поддерживает и благословляет на мятеж против Московии. — Так раскручивай дело, Яша! — велел ему государь. — Кого хочешь, бери под стражу — на все тебе волю даю. И денег из казны, коль надо… Но сведения нам добудь! А мы пока с войском на Новгород выступить собираемся. Медлить нам никак нельзя. Яков уже хотел заверить государя, что исполнит все, как велено, но в это время дверь в кабинетную комнату приоткрылась. Годунов вошел. Увидев, как нахмурился Иоанн, прерванный на полуслове, извинился. — Прости, Государь, что прерываю беседу вашу. Но к князю человек его Бутиков явился. Говорит, по срочному делу. И юноша с ним лет шестнадцати… Яков понял тут же, что это Николенька пожаловал. Как только решился на такое? Недоумевал Яков и злился от такого поведения вольного, намереваясь и Федору за самоуправство высказать, пока не заметил интереса в глазах напротив. Лукавые глаза Иоанна смотрели на Якова так, словно прожигали насквозь углем своим темным. — Ну-ка, Димитрий, веди сюда человечка этого и вьюношу, что с ним пришел. Димитрий поклонился и, выйдя за дверь, привел Федора и оробевшего в конец Николеньку. Тот только от убранства палат государевых сам не свой был, не раз прокляв уже свою глупую решимость, которая исчезла без следа, как только ступил он под своды Кремля. Не ожидал он, что его вот так прямо к Государю проведут. Колени его сами подломились, как только он в горницу светлую вошел и увидел Яшеньку, а в двух шагах — Государя своего. Шажок неуверенный сделав, Николенька прямо в ноги Иоанну и упал, голову склоняя. Государь заставил его лицо поднять, мягко, но непреклонно, и стал рассматривать с интересом, Николеньке непонятным. Мгновения эти вечностью ему показались, перед глазами круги разноцветные плясали, в горле ком стоял. Потому, когда заговорил Государь, то ни слова Николенька не понял вовсе.  — Красивый какой… Красив, говорю, хлопчик твой, Яша. Нежный. Но робок больно, — произнес Иоанн, пальцем большим по щеке бледной проведя. Якову внимание такое и похвала государя были лестны очень. Николенька был государем оценен положительно, а значит, можно и ему на мальчишку взглянуть благосклонно, язвительность свою на время приструнив. Если государь не сердится, а лишь только лукаво посмеивается, значит, угодил. Иоанн, прекратив Николеньку разглядывать, к Якову обратился: — Совсем твой малец, князь, дар речи потерял, нас увидав. Да и замерз, видать — вон, дрожит весь! Может, в баньку его сведешь? Димитрий вам покои отдельные выделит… Есть у нас комнатки свободные на примете, а, Димитрий? — Найдем, Государь, ежели надобно. — Ну так и заночуй здесь, в Кремле, Яков Петрович. И хлопчика своего согрей заодно… и поговорите, коли дело срочное, — решил государь, взмахом руки показывая, что окончен разговор. Димитрий с Федором вышли первыми. Яков поднял с колен Николеньку, аккуратно за плечи приобнял, и, поклонившись Иоанну еще раз, вышел, борясь с желанием на руки подхватить мальчишку своего, почти невменяемого.