Проклятый

— Подъезжаем, Яков Петрович, — проговорил сопровождающий, сидевший рядом с шофером на переднем сиденье. — Служба безопасности работает, но все же во избежание эксцессов не задерживайтесь долго на лестнице. Лимузин устроителей мягко остановился. — Я вас понял. — Гуро поправил шарф и непринужденно вышел в распахнутые все тем же сопровождающим двери. Шум приветствий оглушал, вспышки фотокамер привычно ослепляли, но Яков собрался и улыбнулся одной из самых завораживающих своих улыбок. Никто не должен видеть, как он напряжен. Помахав рукой немногочисленной публике, собравшейся за ограждением, и благодарно кивнув на очередные восторженные крики поклонников, Яков двинулся по пологой лестнице. Налетел ветер, и Яков ускорил шаг, кашемировый шарф и тонкое пафосное пальто, которое пришлось сегодня надеть, от холода не спасало. Было слишком морозно для столичной зимы. И кто только придумал проводить церемонию в конце января! До входа в первый павильон Мосфильма было рукой подать. Там его встретил благостно улыбающийся распорядитель, и у Якова заныли зубы. Нет, не так он хотел провести последний день в этом, таком уже знакомом и привычном мире, но насмешница-судьба в виде ведущих кинематографистов страны распорядилась иначе. Тревога, терзавшая Гуро с самого утра, не унималась, потому что Коли не было рядом с ним. Во избежание кривотолков, он должен был прибыть на церемонию из московской квартиры. Одно радовало: приехать и пройти до зала он должен был вместе с обещавшим за ним присматривать Мишкой. Стоило только Якову появится в холле, как тут же к нему подошли приехавшие ранее ослепительно красивая Маша, кутающаяся в меховое боа, и осунувшийся, бледный, но как всегда безукоризненный Эраст, смотрящий на Якова больными глазами. Яков, понимая причину удрученного состояния друга, крепко обнял его, а затем легко коснулся губами кончиков пальцев тонкой Машиной ладони. К ним подошли поздороваться другие члены съемочной группы. «Всадник», кроме категории на лучшую мужскую роль в кино, в которой впервые одновременно были номинированы два актера из одного фильма, был номинирован еще в нескольких: лучшие визуальные эффекты, лучшая работа художника по костюмам и лучший сценарий, потому приглашенных на церемонию было не мало. — Ну где же Миша и Ники? — Маша поглядывала с нетерпением в сторону входа, и с волнением — в сторону непривычно тихого Эраста. Вскоре кружившие вокруг них стервятниками фотографы и журналисты переключились на других гостей церемонии, и Яков вздохнул свободнее. Он ненавидел все эти псевдо-светские сборища, уж кому как ни ему чувствовать разницу. Мгновение спустя людское море снова всколыхнулось. Появился светящийся как китайский фонарик Мишка и раскрасневшийся от навязчивого внимания к своей персоне Ники. Яков с трудом удержал себя на месте; безумно хотелось шагнуть вперед, обнять свое сокровище и укрыть за спиной, но ему оставалось только расточать улыбки знакомцам и ждать, когда Ники, такой красивый в темно-синем костюме и жемчужной рубашке, подойдет к нему сам. Коля, словно почувствовав взгляд Якова, тут же нашел его глазами, заметно успокоился и спрятал улыбку, снова становясь «молодым открытием года». Минут десять спустя, когда взявшие в клещи Мишку и Колю журналисты и фотографы схлынули, распорядители пригласили гостей занять места в зрительном зале. Команда «Всадника» сидела в самом центре, и Мишка уже хотел повторить свой давешний маневр, сев между Яковом и Ники, но Гуро так на него глянул, что пришлось отступить. Яков устроился, как и хотел, между дрожащим от волнения Ники и словно замороженным Эрастом. Поймав холодную ладонь Ники, Яков крепко ее пожал и не отпустил, даже когда на сцене появился ведущий — отвратительно болтливый спортивный комментатор с полным отсутствием такта, которого непонятно каким ветром занесло на церемонию вручения кинематографической премии. — Ты восхитителен, — прозвучало в ухо Ники признание, которое не смогли заглушить даже фанфары, предвосхищающие выход на сцену министра культуры с приветственной речью. Их пальцы переплелись и Ники блеснул уставшими глазами — он тоже не спал всю ночь: — Я скучал. Улыбка стекла с его лица. В груди было больно. Ну почему? Почему они не могли прийти на это вручение как пара? Взявшись за руки и улыбаясь, как сотни гетеросексуальных пар, большая часть из которых даже официально супругами не являются, в лучшем случае давние любовники. За океаном все проще… Взять хотя бы семейного Мэтта Бомера или того же Закари Куито… Ники вздохнул, стараясь не показывать Якову свое душевное состояние. До заветной ночи осталось всего ничего. А потому нужно получать удовольствие от происходящего, ведь любимому очень хотелось увидеть его минуту славы… Яков тем временем что-то прошептал на ухо Фандорину и тот приободрился, а затем и вовсе заблистал улыбкой. Объявили категорию «Лучший сценарий». Когда заветный конверт был вскрыт, зал взорвался аплодисментами, а Яков, который ни на миг не сомневался в победе Эраста и Мишки, лишь подтолкнув друзей к сцене. — Вперед!!! Ники аплодировал вместе с залом и смотрел во все глаза, радуясь за дорогих ему людей, которых совсем скоро предстояло покинуть, а возможно, и забыть навсегда. Но это будет потом, а сейчас он жадно вслушивался в благодарные речи обоих и улыбался. В категории «лучшая работа художника по костюмам» предсказуемо победил «Всадник», чему снова радовалась вся съемочная группа, обнимая хрупкую растерянную женщину с ясными глазами, которой Ники и Яков были обязаны безупречностью костюмов своих героев на экране. А потом наступил момент истины, тот самый, ради которого, пришлось перенести уход и встретить в этом мире еще один Новый год. Номинантов на лучшую мужскую роль было трое. Ники, Яков и один из талантливейших актеров российского кино, уже немолодой народный артист, регалиями опережающий Якова. Еще только прочитав его имя в числе номинантов, Ники был потрясен. Он долго не мог поверить в то, что его фамилия оказалась в одном списке с такими выдающимися людьми. Ники счел бы за честь проиграть им, но все же победа любимого была для него важна, особенно сейчас. Якову хотелось оставить после себя что-то действительно достойное. Его предыдущие роли были и серьезнее и драматичнее, но его Конрад зацепил и покорил именно простого массового невзыскательного зрителя, который смотрел душой. Номинантов объявили под напряженную тишину в зале, лишь ненадолго нарушаемую аплодисментами, а потом на сцену поднялись признанные звезды, которым выпала честь вскрыть заветный конверт и произнести только одно имя. Сердце Ники забилось где-то в горле, а рука сама нашла и крепко стиснула теплую ладонь Якова, не обращая внимания на камеру, крупным планом берущую напряженные лица всех троих номинантов. — Николай Гоголь, — пронеслось над притихшим залом и ударило Колю прямо в солнечное сплетение. «Этого не может быть!» Надежная ласковая рука помогла подняться… Ники обернулся и утонул в смеющихся темных омутах любимых глаз. — Иди, Ники. Он не слышал оглушительных аплодисментов, не видел одобряющей улыбки заслуженного конкурента, не понял, как поднялся на сцену, как дошел до микрофона. Ему улыбались, обнимали, хлопали по плечам, что-то говорили, вручили тяжелую статуэтку, а он все еще не мог прийти в себя. Он настолько убедил себя в том, что победа абсолютно невозможна, что даже не задумывался о том, что будет говорить в ответном слове победителя. Оказалось, что это сложно. В голову лезли глупые банальности, что в свое время так раздражали из уст избранных счастливчиков. Ники попытался собраться, сосредоточившись на темной макушке в середине зала. — Я… Я благодарю… благодарю вас всех за это признание, но отдельное спасибо я бы хотел сказать тем людям, без участия которых я бы никогда не оказался сейчас на этой сцене. Они заметили меня, разглядели, поверили… Это прежде всего Эраст Петрович Фандорин, доверивший молодому неопытному актеру главную роль в картине по своей лучшей книге. Михаилу Хомякову, который открыл для меня волшебство большого кино. Всей съемочной группе, неизменно поддерживающей меня в процессе съемок. А разделить… нет, скорее… Глаза отчаянно запекло, а горло перехватило до боли. — …Посвятить эту награду я бы хотел своему… партнеру по съемкам, без тандема с которым не родился бы мой герой, так полюбившийся зрителям — Якову Петровичу Гуро… блистательному актеру и удивительному человеку. Всем, что я умею, я обязан именно ему. Эта наша общая победа. Еще раз благодарю… Очнулся Ники от того, что его ласково и настойчиво зовут по имени… — Ники… Ники, хороший мой… — Да? — Ты как? — Яша? — Ну наконец… Ты… хорошо себя чувствуешь? — Странно. — Ты… — Яков умолк, мягко касаясь ладонью его щеки, и Ники только теперь понял, что они одни в какой-то небольшой комнате, похожей на гримерку, что он сидит на неудобном стуле, а Яков напротив него на корточках. — Немножко выпал из реальности после награждения, и я увел тебя сюда. — Яш, я ничего не помню после речи. — Ники покрылся холодным потом. — Я же… не брякнулся в обморок? — Нет, не волнуйся. — Яков поднялся и прижал его к своей груди. — Просто дошел до своего места как лунатик, и если бы Мишка не перехватил тебя в проходе, неизвестно, куда бы утопал. — Кошмар… — Ники прижался крепче и зарылся в тщательно уложенные волосы любимого носом. — Никто ничего не заметил, — Яков заметно расслабился. — Только Эраст расчувствовался до слез. — Прости… я не хотел вас всех волновать. — Ты знаешь, по какому именно поводу переживает Расти, — посмотрел Яков в глаза Ники. — Ему сейчас не позавидуешь. — Знаю, но разве мы могли поступить иначе. — Не могли, мой хороший. — Яков поцеловал теплый висок. — И на сцене ты был удивительно убедителен… — Правда? Но мне хотелось сказать совсем другое. — Думаешь, я не знаю, что именно? — грустно улыбнулся Яков — Я услышал все, Коленька. — Спасибо! — А теперь — на фуршет, — проговорил почти весело Яков, а когда заметил, как скривился Ники, добавил: — Всего на пару часов… — Но нам же теперь уже все равно, что подумают о нас окружающие, Яш. — Мы сделаем это для Маши и Мишки и, конечно, для Расти, которому так тяжело дается прощание. — Да, ты прав, идем!

***

Ночь опустилась черным пуховым одеялом на никогда не спящую зимнюю Москву, когда такси уже миновало МКАД. Ники крепче прижался к обнимающему его за плечи Якову. Москву двадцать первого века они видели в последний раз и молча прощались с ней, каждый по-своему. Тихая грусть не покидала, особенно тяжелым вышло прощание с Эрастом, единственным человеком, который знал, что должно было произойти этой ночью. Именно он вчера забрал к себе упирающихся Ареса и Сонга, сочинив для Маши историю о внезапном желании их любимых хозяев отправится отдыхать на тропические острова, и именно он должен был завтра приехать в коттедж, чтобы увидеть… Что именно? Этого не знал никто. Расти не хотел прощаться, не желал забирать в свои руки статуэтку Ники, до последнего надеясь, что все обойдется и ему не придется стать хранителем чужой страшной тайны… Оформленные на его имя дома и машину он ненавидел всем сердцем, а вот о собаках обещал заботиться как о любимых детях. А сегодня утром исчезла Марго — Марфа. Спустившись на кухню, Яков обнаружил идеальный порядок, вкуснейший завтрак под расшитой гладью салфеткой, лаконичное письмо с пожеланиями удачи и два маленьких глиняных флакона, плотно закрытых пробковыми крышками. — Вот и приехали. — Яков расплатился с таксистом, и они вдвоем неспешно зашли во двор, засыпанный снегом точно так же, как и в их первый Новый год вместе. Пустой и темный дом был неуютным, непривычным и даже пугающим, но оба понимали, что так нужно и пути назад нет. Наверх поднялись, не включая свет, не хотелось бередить душу, в последний раз оглядывая комнаты, где знакома каждая мелочь, где они были хоть и недолго, но абсолютно счастливы. Спальня встретила их привычным ароматом свежего белья и теплого парфюма Якова. На тумбочке своего часа дожидались два флакона. Их содержимое надлежало, согласно наставлению Марфы, «выпить одновременно до рассвета». Ники скинул пиджак и туфли, а потом, опустившись на колени, помог разуться уставшему Якову и заглянул в его глаза. — Как ты? — Все хорошо, родной. — Волнуешься? Я тоже, но это же единственный шанс прожить вместе целую жизнь. — Но если что-то пойдет не так… — У нас был целый год, Яш… Год я был самым счастливым человеком на этом свете. — Я сделаю все, чтобы и там ты был так же счастлив. — Яков притянул к себе Ники, осторожно погладив узкую спину. — Обещаю. — Я знаю, Яша. — Я уверен, что поступаю правильно, выбрав точкой возврата именно московское царство, — произнес Гуро серьезно. — Именно тогда Марфой было произнесено проклятие, а потому мне нужно сделать все, чтобы оно не прозвучало из ее уст. И даже если тот Яков… Если он будет другим… помни, Ники, я… точнее, князь Гурьевский, что бы он тогда ни говорил Николеньке, какие бы мерзости ни совершал… он любил, по-своему, но любил только его одного. — Я знаю, Яша. Ники уткнулся лбом в грудь любимого и обнял за пояс. Яков подался вперед. — Успокойся и просто верь. Все будет хорошо. Если есть хоть единственный шанс, то мы его используем. А теперь в душ и ложимся. Ники поднялся и ушел в ванную первым. Хотелось поскорее вновь оказаться рядом с Яковом. Быстро ополоснувшись и облачившись в пижаму, Ники вернулся в спальню. Яков не мешкая отправился в душ, а Ники, мягко ступая по густому ворсу ковра, обошел спальню, в которой его так неистово, нежно, страстно, а иногда и безумно трогательно любили. В последний раз вгляделся в собственный портрет, а потом словно по наитию открыл заветную шкатулку, где хранился нательный крестик Николеньки и хрупкие листы с его стихами. Книгу с собственными он отдал Эрасту на память. Маленький латунный крестик сам лег в руку, и Ники решительно надел его на шею. Шнурочек был коротковат, но сейчас это не имело значения. Стало спокойнее, словно Николенькин крестик служил оберегом от возможных бед и опасностей там, за гранью. Маленький Ники был крещен еще в младенчестве, но до знакомства с Марфой-Марго никогда не задумывался о вере и о том, как она укрепляет человеческий дух. За спиной хлопнула дверь. Ники закрыл шкатулку и обернулся. Яша стоял и выжидательно смотрел на него. Ники решительно подошел к нему и обнял: — Пойдем в постель. Ответом ему был мягкий ласковый шепот: — Я не хочу забывать ни одной нашей ночи, Коленька. — Я надеюсь, что там этих ночей будет еще очень много. Их губы, так идеально подходящие друг другу, снова встретились. Поцелуй получился словно первый, осторожный, трепетный, беспокойно-нежный. Тела объяло дрожью, а потом окатило жаром. Никакое тревожное ожидание не могло унять их взаимного желания быть вместе. Неловко упав на кровать, они продолжили целоваться, не закрывая глаз. Руки проникли под пижамные куртки, находя давно изведанные чувствительные местечки. Ники со стоном развел ноги, всем собой ощущая волнующую тяжесть Яши. Поцелуй из деликатно-нежного превратился во властно-требовательный. Ники, чтобы не задохнуться, подставил ласкающим губам и языку шею, толкался навстречу бедрами, стараясь одновременно избавить и себя, и любимого от ненужных преград. Их горячие руки снова встретились, ладони переплелись, двигаясь в унисон, и вскоре в оглушительной тишине раздались два вторящих друг другу стона. Тяжело дыша, они продолжили целоваться, а потом так же молча привели себя в порядок, заползли под одеяло и крепко прижавшись друг к другу, замерли. — Пообещай мне не делать там глупостей. — Яков, уткнувшись носом в тонкую ключицу, не мог надышаться таким родным ароматом вереска. Своего Коленьку он найдет в любом из миров только по этому волнующему запаху. — Я постараюсь. — Ники зарылся ладонью в шелк волос с благородной сединой. — Благодаря твоим рассказам, я теперь неплохо разбираюсь в той действительности и знаю, как себя вести… — Нам самое главное встретиться, Коленька, и чем быстрее, тем лучше. Продержись до встречи и, умоляю тебя, не лезь на рожон. Если не знаешь, что сказать или как поступить, просто опускай глаза и молчи. Ты же у меня умница. — Я верю, что все получится. — А если что-то пойдет не так… — Берег реки, тот, что был в видении, рябинка и лиственница… — грустно улыбнулся Ники пряча глаза. Яков снова мягко коснулся сладких влажных губ. — Пора. Аккуратно сев на постели, они взяли в одну руку сосуды с приготовленным Марфой варевом, а пальцы другой переплелись сами, словно по волшебству. На вкус зелье ничем не отличалось от травяного чая. Терпкая сладковато-горьковатая водичка. — Ну вот и все. — Ники снова устроился под одеялом, не сводя глаз с Якова. Тот вернул сосуды на прикроватную тумбу и тут же оказался в объятия любимого. — Теперь спать, Коленька. Бабушка сказала, что мы должны уснуть. Закрывай глаза. — Ты первый. — Вместе, помнишь. Навсегда вместе. — Люблю тебя. — Люблю… Они заснули мгновенно, крепко сжимая в объятиях друг друга, умиротворенные и счастливые, чтобы…

конец четвертой части