Обсессия

Я не могу спать. У меня страшно болит голова, и колотится сердце. Мне жарко, и мое тело покрыто потом, но в то же время его колотит сильный озноб, от которого я стучу зубами, скорчившись под одеялом в позе зародыша. Мой член, измученный постоянным напряжением, мучительно ноет, кожа на нем, раздраженная и покрасневшая от трения жжет, и зудит, как будто я обжег ее крапивой. Головка покрыта красными пятнами, из нее постоянно сочится смазка, пачкая простыню. Я больше не могу дрочить, мне физически больно. Но, едва я пытаюсь закрыть глаза, я вижу эту милую заплаканную мордашку, с трогательными дорожками от слез на щеках, искривленных жалобной гримаской, и мои руки сами собой тянутся в пах и начинают теребить там несчастную воспаленную плоть. Но удовлетворение больше не приходит. Рука соскальзывает со скользкого члена, и я обессиленно падаю на подушку. Я не могу кончить, уже наверное целый час. Во мне просто не осталось сил для этого, я совершенно изможден физически. Твердый как столб, распираемый изнутри давлением крови стоит торчком, пульсируя и подрагивая в такт ударам сердца. Каждый толчок отдается ноющей болью внутри. Убедившись в тщетности попыток забыться сном, хоть на час, я поднимаюсь с кровати и бреду в ванную. Член, надутый, как будто, распухший от воспаления вяло болтается из стороны в сторону, оттопыренный под прямым углом. Я постоянно чувствую его при каждом движении. Идти тоже больно: промежность, натертая мокрыми трусами, отдается болью при каждом движении. Я бреду согнувшись и широко расставляя ноги. В зеркале мое измученное лицо, перекошенное мучительной гримасой, с красными воспаленными глазами, горящими каким-то безумным светом. Я смотрю на него отстраненно несколько секунд, поражаясь насколько отвратительным может быть страдание. Из моего приоткрытого рта вырывается жалобный всхлип. Я начинаю рыдать в голос, конвульсивно вздрагивая всем телом. Рыдания рвутся наружу, душат меня, сжимая спазмами горло. Я хочу заплакать по-настоящему, мне кажется, это принесло бы мне облегчение, но слез нет. Глаза, полные страдания, но абсолютно сухие смотрят на меня из зеркала. Я ору, рыдая, колочу кулаком в зеркало, и оно разлетается на несколько больших острых кусков, осыпающихся на пол. Я прислоняюсь спиной к стене и медленно сползаю вниз, не переставая рыдать. Боже мой. Боже мой, что со мной происходит? Почему я не могу избавиться от этого наваждения? Я не хочу этого больше! Господи! Избавь меня… Я не могу. Где-то в глубине сознания тускло мерцает мысль о том, что сегодня вечером произошло непоправимое. Я напугал мальчишку до полусмерти. Если он решится рассказать об этом кому-нибудь, у меня будут реально большие проблемы. Но, черт возьми, те проблемы не идут ни в какое сравнение с теми, которые у меня уже есть! Я совершенно раздавлен, моя личность уничтожена. У меня не осталось никаких мыслей, никаких желаний, ни целей, ни стремлений, вообще ничего, кроме одной всеобъемлющей страсти, сожравшей меня изнутри. Ничего, кроме единственного образа, заполнившего мое сознание, единственного желания, заполнившего мое существо, пожирающего мои жизненные силы. У меня больше нет сил. У меня нет воли. Я просто слизняк, медленно ползущий по скользкому, залитому спермой полу. Боже, откуда здесь сперма? Кажется, я все-таки кончил здесь еще раз, даже не заметив этого, пока думал о том, как Олежка, всхлипывая и пряча лицо от стыда, расказывает своим родителям о том, как прошел его вечер. Икая и хныкая, как ребенок, опираясь на раковину, я с трудом поднялся с пола и, кое-как утеревшись полотенцем,  побрел в комнату искать свою одежду. Я, кажется, понял, что мне следует сделать.

***

Давясь и кашляя от отвращения, я подобрал с пола и натянул на себя затвердевшие местами, как накрахмаленные, от засохшей на них спермы мятые брюки, отшвырнув в сторону измятые, назквозь мокрые боксеры, накинул пиджак прямо на голое тело, зажав рукой ворот у шеи и, прямо в тапочках, сбежал по лестнице вниз. В круглосуточном магазинчике за углом, к моему облегчению, никого не было, кроме продавца, который не обратил никакого внимания на мое появление и продолжал мирно дремать за своей стойкой в углу. Я схватил с полки первую попавшуюся мне на глаза литровую бутылку водки, бросил ее в корзину и остановился у полки с лекарствами. Положив в корзинку упаковку «Бенадрила», я ненадолго задумался о том, хватит ли одной. Двести таблеток по 25 миллиграмм — это пять грамм. При моем весе, выходит где-то 60 миллиграмм на кило. Должно хватить, в принципе, но, может быть, лучше перестраховаться? Стоит ли взять еще одну. Выругав себя за идиотизм — я что, сэкономить тут пытаюсь, что ли??? — я бросил в корзинку еще одну упаковку и пошел к кассе, по пути схватив еще с полки пятидесятиграммовую бутылочку «Зофрана». Продавец у кассы посмотрел на меня сонными глазами, пробормотал цену, и я, расплатившись, бросился к выходу. «Зофран» я выпил еще по дороге не доходя до двери своей квартиры, и выбросил пустой флакон на лестницу. Это было важно: потом я могу забыть, и просто выблюю к черту всю отраву, которую накупил.

***

Вернувшись домой, я сорвал пробку с бутылки и сразу сделал несколько больших глотков прямо из горлышка, держа бутылку на весу одной рукой, дрожащей от напряжения и  больно бьющей по зубам твердым голышком, обливась водкой, проливающейся мимо рта и стекающей по подбородку и шее на мою голую грудь. Пойло вливалось в меня, обжигая горло и пищевод, и принося почти мгновенное облегчение. Напряжение, терзавшее меня с самого утра, отступило, мышцы расслабились, и я почувствовал приятное тепло, разливающееся по телу. Мне стало жарко, и я быстро скинул на пол пиджак и брюки, снова оставшись нагишом. Где-то в глубине сознания мелькнула неприятная мысль о том, что меня здесь найдут в таком виде, но мне стало почти смешно, когда я осознал, какая ерунда меня беспокоит. Может быть, мне во фрак одеться, чтобы им поприятнее было? Усевшись за стол, я высыпал таблетки из обеих баночек и, торопясь и нервничая, начал разрывать ногтями мягкие гелевые капсулы и выдавливать содержимое в бутылку через горлышко. Время от времени я брал бутылку в руки, сильно встряхивал ее, зажав ладонью горлышко, чтобы перемешать содержимое, и отхлебывал пару раз, преодолевая горловые спазмы, проглатывал мутную зеленоватую гадость с мерзким сивушным запахом. Черт подери, я ненавижу водку. Почему было не купить рома? Спирт быстро ударил в голову, а бенадрил делал свое дело, усиливая эффект. Мышцы так расслабились, что мне стало трудно держать голову, и я постоянно «клевал носом», несколько раз сильно ударившись лбом об экран монитора, с которого смотрела на меня искаженная фотошопом мордашка мальчика, залитая нарисованными слезами. Я не помнил, когда я включил комп. Член послушно зашевелился и начал набухать. Тщетно пытаясь сфокусировать глаза на заплаканной мордочке, я снова начал медленно дрочить, с трудом напрягая непослушные мышцы и продолжая время от времени отхлебывать из бутылки. Какой-то звук привлек мое внимание, я с трудом поднял опущенную на грудь голову и попытался сфокусироваться на светлом пятне освещенного уличным фонарем окна, выделяющимся на фоне темной стены. Зыбкий силуэт отделился от стены и сделал несколько шагов в мою сторону. Я замер, глядя на худенькую мальчишескую фигурку и, с усилием двигая заплетающимся языком, выдавил невнятно: — Олег? Ты вернулся? Мальчик подошел ближе, и я увидел его лицо в темноте, с блестящими в свете фонаря слезами, стоявшими в глазах. Его губы, сжатые в тонюсенькую полоску были широко растянуты, он тихо, совсем беззвучно плакал, время от времени вздрагивая и, не сдержавшись издавая слабый всхлип, похожий на тихое поскуливание. Мой член немедленно затвердел, как камень, я сильно сжал его ладонью и начал быстро, насколько позволяли мои ослабевшие мышцы, водить рукой вверх и вниз. Вторую руку я протянул вперед и погладил мальчика по узкому бедру, провел ладонью по внутренней стороне снизу вверх, наслаждаясь бархатной мягкой прохладой его нежной кожи, дошел до паха и, развернув руку ладонью кверху, приподнял пальцами маленький мешочек с яичками и лежащий на нем тонкий цилиндрик пениса с кружевным бантиком крайней плоти на самом кончике. Олежка затрясся от рыданий, его всхлипы стали громче, губы разжались, подбородок смялся и все его лицо как-то поплыло и искривилось. Он тихо тоненько заскулил, и крупные слезы покатились по его лицу. Несильно сжав ладонь, я обнял пальцами теплую податливую упругость его набухающего от моих касаний пениса и легонько потянул к себе. Он шагнул вперед, я обхватил руками его хрупкую бьющуюся от плача фигурку, зажав между коленей его узкие бедра, прижал его к себе обеими руками, вцепившись в его сжавшуюся твердую попку. Мой член оказался зажат между его бедер, он будто оседлал его, и от его теплого дрожащего присутствия, я сразу же кончил, сжав его в своих объятиях так сильно, что, казалось, слышно было, как хрустнули тонкие ребрышки. Волна неописуемого наслаждения захлестнула меня, в глазах потемнело и разноцветные сверкающие узоры замелькали яркими фейрверками.

***

Очнулся я лежа на твердом холодном полу. Кажется, я упал со стула. Я попытался пошевелиться, но мышцы совсем не слушались. — Олег? — позвал я хриплым шепотом. — Олежка? Его лицо появилось откуда-то из темноты — Олег, вызови скорую, — попросил я. — Я умираю. Он грустно покачал головой. Я заплакал. Горячие слезы стояли в глазах обжигая их едкой солью, но у меня уже не было сил на то, чтобы поднять руку, чтобы утереться. Я закрыл веки и сильно зажмурился чтобы вытолкнуть слезы наружу. Скоро и на это сил не останется. Я лежал неподвижно, чувствуя, как слабеет с каждым вдохом моя диафрагма, все меньше и меньше воздуха попадало в легкие. Сознание медленно угасало. Перед закрытыми глазами поплыли кругом какие-то неясные картины, как будто кадры на пленке от старого фотоаппарата. Я совсем маленький, на руках у мамы. Она бежит со мной куда-то и весело смеется, я прижимаюсь лицом к ее мягкой груди. Чуть постарше, сидя на полу в нашей старой квартире, нетерпеливо разрываю руками обертку на большой коробке с подарком, из дырки в картоне выскакивает крошечный котенок, бросается на меня и начинает лизать лицо маленьким розовым язычком. Я опрокидываюсь на спину вместе с ним, заливаясь счастливым смехом… Кадры ускоряются. Снова я. Пухлый кучерявый мальчишка едет на маленьком красном велике с толстыми шинами, быстро мелькая голыми коленками,  а сзади запыхавшийся папа бежит, придерживая велик за край седла. «Кадры» все ускоряются, сливаясь перед глазами в какие-то размытые узоры, заворачиваются дугой по кругу, образуя некое подобие тонннеля, по которому я лечу вперед, рассматривая странные картины на стенах. Школа… Институт… Снова школа… Картинки становятся все более размытыми и нечеткими, сливаясь от скорости в длинные разноцветные полосы. Тоннель, широкий и светлый вокруг меня, быстро сужается и темнеет, конусом уходя вдаль и сжимаясь в точку в перспективе. Женскй силуэт появляется вдалеке, одетый в длинное белое платье. — Мама, — шепчу я непослушными губами, кидаясь в ее теплые объятия — мамочка! — Что же ты наделал, Сереженька? — ее слезы текут по моему лицу, смешиваясь с моими собственными. — Как же так? — Спаси меня, мамочка! — умоляю я. — Помоги мне! — прошу жалобно, совсем как когда-то в детстве, когда поранил коленку, упав с качелей и с ревом бежал домой к ее теплым рукам и волшебным пластырям с картинками мультяшных персонажей. — Спаси! Она качает головой. — Слишком поздно, Сереженька, ты же понимаешь. Я пытаюсь ответить, но голос больше не слушается меня, даже плакать я больше не могу. В груди не осталось воздуха, нужного для производства звуков. Я хочу вдохнуть, но у меня больше нет на это сил. Как будто я забыл, как это делается, мое угасающее сознание понимает, что нужно сделать вдох, но тело остается неподвижным, мышцы как будто превратились в желе, они больше не могут сокращаться. Нижняя челюсть сдвигается немного вниз и в щелку между губ протекают тоненькой струйкой скопившиеся во рту рвотные массы. Многие неумелые самоубийцы умирают в конце концов не от действия таблеток, а захлебнувшись собственной блевотиной, которую они, вдыхая, втягивают в легкие. Но это не про меня. Я больше не могу дышать. В глазах медленно темнеет, сверкающий тоннель вокруг меня сжимается все теснее, сумасшедшая пляска картинок вокруг все ускоряется, но я больше не вижу чудесных узоров, вокруг только темнота. Ночь.