Обсессия

Я начал переживать уже часов с пяти. Да нет, на самом деле, конечно раньше. Я весь этот день «переживал», с тех пор, как, совершенно обессиленный, кое-как выполз из кабинки в туалете, со штанами, спутанными вокруг щиколоток и, оперевшись на умывальник уставился на свое отражение в зеркале. Оттуда на меня смотрело какое-то изможденное чучело, с безумными широко раскрытыми глазами, всклокоченными волосами,  и раздувающимися от тяжелого свистящего дыхания ноздрями. Ниже, под измятой, перекошенной рубашкой и болтающимся на шее галстуком, забрызганным спермой, торчал между ног толстый полутвердый член, опутанный вздутыми синими венами. Я прикоснулся к нему рукой, и сразу же снова почувствовал возбуждение. Сминая в кулаке теплую податливую мягкость, я вообразил свою руку между ног этого мальчишки, сжимающей прямо через штаны маленький бугорок. Глядя на свое отражение в зеркале, я растянул губы и наморщил подбородок, пытаясь изобразить его жалобную гримаску. Выглядело это, отвратительно. Свободной рукой я несколько раз плеснул водой себе на лицо, покрыв его воображаемыми слезами и снова начал дрочить твердеющий член, хрипло дыша, имитируя всхлипы. О, окажись он здесь каким-то чудом, этот мальчишка… Я сжал бы обеими руками его холодные худые ягодицы, прижал бы его к себе так, чтобы чувствовать своим раскаленным членом его мягкий дрожащий живот. Я сорвал бы с него его мальчишеские узкие брюки, и принялся сжимать и массировать маленький пенис оттопыренный втянутыми кверху яичками, прямо через трусики, через тонкие, тесные хлопковые брифы, какого-нибудь яркого цвета, красного или синего. Он напрягался бы, изгибая в моих руках свое тонкое тело и кривил в гримасе тонкие бледные губы, сдерживая рыдания. Он приподнимался бы на цыпочки и упирался мне в грудь своими слабыми руками, пытаясь отстраниться, и тихонько жалобно всхлипывал от страха, но я чувствовал бы ладонью, сжимающей его пах, как теплеет, напрягается и увеличивается в размерах его член, выдавая желание. Я стянул бы, наконец, его узкие брифы, и его пенис, тонкий,  слегка набухший от прилившей крови, чуть оттопырился бы на выпуклом лобке. Я гладил бы ладонью нежную бархатную кожицу, чувствуя, как он сжимается, напрягаясь от стыда, смешанного с непрошенным удовольствием. Я нагнулся бы к его лицу, провел бы языком по стиснутым губам, вздрагивающим от плача, проник бы между ними и жадно ласкал бы губы и щеки изнутри, слыша, как его глухие рыдания проникают из его рта в мой, отдаваясь внутри гулким эхом.

***

Струя спермы ударила в зеркало из моего, даже не успевшего до конца отвердеть, члена, забрызгав бледными кляксами отражение перекошенного лица в крупных каплях пота. Я застонал, и, приподнявшись на цыпочки сунул красную, воспаленную от трения головку под струю  холодной воды. Немного отдышавшись, я кое-как умылся, привел себя в порядок, с отвращением натянув на себя все еще влажные от натекшей в них смазки боксеры, заправив помявшуюся рубашку в брюки и перевязав галстук, пригладил руками растрепанные волосы и, опасливо оглянувшись по сторонам, чтобы убедиться, что коридор пуст, вышел из туалета.

***

Дома, я первым делом уселся за компьютер, и нашел фотографии учеников на школьном вебсайте. Олежка — я так его называл про себя — смотрел на меня с экрана своими светлыми глазами под пушистыми длинными ресницами. О, как мне хотелось прикоснуться к этому лицу, провести ладонью по бледной бархатной кожице, которая вспыхивала бы слабым розоватым румянцем от моего прикосновения. Как мне хотелось увидеть крошечные капельки слезинок на этих ресницах, и эти глаза, сверкающие от солнечного света, играющего в стоящих в них слезах… Его школьный пиджак был великоват для его почти детской фигуры, он выглядел слегка перекошенным и топорщился на плечах, подчеркивая его хрупкость. Светло-голубой галстук с тремя диагональными белыми полосками был сдвинут немного влево и висел на нем как-то несуразно. Картину дополняли взъерошенные соломенного цвета волосы, беспорядочно падающие на лоб. Я поспешно расстегнул ширинку, и, выпустив на волю мгновенно возбудившийся член, быстро кончил прямо на пол под креслом у стола с компом. Немного успокоившись после этой разрядки, я включил фотошоп и стал возиться с фоткой, пытаясь приделать к ресницам блестящие слезинки и растянуть губы в гримаску, которую он делал давеча, когда пытался сдержать слезы. Получилось так себе — оказывается, художник из меня еще тот — но, в сочетании с воображением, этого было вполне достаточно, и я кончил еще трижды, пока создавал этот шедевр.

***

К пяти вечера, я был уже совершенно изможден. Сидя у стола перед компом, со спущенными к щиколоткам штанами, над лужей засыхающей спермы на полу, я был противен самому себе. Мой член, измученный постоянной дрочкой, бессильно висел между ног. Кожа на нем, раздраженная трением, покрытая белыми струпьями засохшей спермы, покраснела и саднила. Глядя на изуродованную фотографию, я то и дело совал руку между бедер, чтобы снова подрочить, но боль от прикосновения к воспаленной коже останавливала меня. Да и сил уже совсем не осталось. Кажется, я поднял понятие слова «задрот» на новый, доселе невиданный уровень. Запах смазки, спермы и пота преследовал меня. Кажется, я весь насквозь пропитался им. По-хорошему, нужно было бы принять душ, но я боялся: что если он решит придти немного раньше, пока я буду в душе? Черт возьми… Кажется, я боялся, что он придет, пока я буду в душе, потому что, когда я его затащу туда, у меня может не хватить сил на то, чтобы его трахнуть своим измученным членом. Во мне, кажется, не осталось никакой сексуальной энергии, и вообще никакой, я был совершенно опустошен. Вместо душа, я насухо вытер свой пах боксерами, протер еще чистой салфеткой и от души набрызгал дезодорантом. Снял с себя всю одежду, которая тоже разила этим ужасным запахом — по крайней мере, так мне казалось, хотя, на самом деле, наверное, так пахли мои руки — и оделся в чистое. Это немного успокоило меня. Я достал учебник физики и разложил его на столе: нужно же приготовиться к занятию. А что если он не придет? Я нервно посмотрел на часы. Четверть шестого. Что если он все понял там, в школе, по моему голосу, по дрожи в руках? Должно быть, он не придет. Эта мысль, странным образом успокаивала меня, одновременно приводя в отчаяние. Он не придет, а завтра я увижу его в школе. Увижу его взъерошенные желтые волосы, его несуразно встопорщенный пиджак, узкие короткие брюки, из-под которых выглядывают оранжевые мальчишеские носочки. — Олег, почему ты не пришел вчера? Его бледная мордашка заливается румянцем. Ему стыдно, потому что он не может сказать правду. Может быть, ему просто показалось. Он не хочет обижать человека подозрением. Тем более, таким подозрением. А может быть, он не пришел потому, что родители вкатили ему люлей за двойку по физике? Может быть, отец порол его ремнем по худенькой попке, а он покорно стоял голышом лицом к стене, изгибаясь и виляя тазом при каждом ударе ремня, чтобы облегчить боль, и по лицу его,  катились слезы обиды и унижения, и он не утирал их потому, что изо всех сил стискивал ладошки между бедер, прикрывая пах. — Я… не смог, — тихий робкий голос, глаза в пол, и совсем шепотом: —  Простите… — Ну что ты, ничего страшного, — я само великодушие. — Не смог, значит не смог. В другой раз. Но, все-таки, нужно было, хотя бы позвонить. Я же ждал, беспокоился. — Простите… Он не придет… Я слишком устал. Я напьюсь и лягу спать, и увижу его в школе. Может быть, в другой раз… Конечно же, не будет никакого другого раза. Я никогда в жизни не решусь даже просто взглянуть ему в лицо, не говоря уже о том, чтобы заговорить. Я даже подойти к нему больше никогда не смогу ближе десяти метров, потому что мне будет казаться, что запах сочащейся из члена смазки выдает меня даже тогда. Но что если он все-таки придет? Что я буду делать тогда? Смогу ли я справиться с собой, если даже сейчас, от одной мысли об этом, мое дыхание стало чаще и я щупаю пальцами в паху? Черт побери, здесь лежит раскрытый учебник физики, я собирался почитать чему там нужно его учить, а вместо этого… Если он придет, вряд ли я смогу научить его чему-то. О нет, я просто обхвачу обеими руками его хрупкое тело, и брошу на стол, перегнув через край столешницы и уткнув расплющенным носом в злополучную "Физику" Перышкина. Я прижму одной рукой его тонкую шею, больно сжав ее пальцами, оставляя синяки на бледной нежной коже, а второй сорву, не расстегивая, так, что оборванные пуговицы со стуком запрыгают по полу, его брюки, стащу на тощие бедра узкие красные брифы, обнажив плотно сжатую от страха худенькую попку и, ревя от наслаждения, введу свой вздувшийся, твердый, как кол, член в узкую щелку между двух судорожно стиснутых половинок, удерживая рукой его бьющееся от отчаянных рыданий тщедушное тело ... Стоп! Черт тебя подери! Прекрати это! Я не могу больше дрочить, мне больно! Я больше не выдержу этого! Я кричал это вслух, почти рыдая в голос, в исступлении колотя кулаками по столу так, что несчастный учебник Перышкина скакал по нему как живой и в конце концов свалился на пол, испачкав страницы в луже спермы. Это немного привело меня в чувство.

***

Услышав звонок в дверь, я вздрогнул так, что едва не упал со стула. Сердце заколотилось в груди, гулко отдаваясь в ушах частыми тяжелыми ударами. В глазах потемнело, а грудь сдавило будто тяжелым металлическим корсетом. Черт возьми, я болен! Я не могу сейчас… Я хочу быть один! Первой мыслью было затаиться, сделать вид, что меня нет дома. Просто не открывать. Он позвонит еще несколько раз, постоит перед дверью и просто уберется восвояси. Он видел с улицы, что в окнах горит свет, но это не беда: мало ли, может быть, я просто выключить забыл. Может быть, я напился и заснул. В любом случае, он потопчется перед дверью и пойдет домой, что еще ему остается? Сердце колотилось все сильнее, стало тяжело дышать. Он стоит там на улице в своей куцей курточке, ежась от холодного ветра. Его бледная тонкая кожа покрылась мелкими мурашками. Он дрожит от холода, и стучит зубами, плотно сжимая бледные обветренные губы. Мне нужно открыть дверь, чтобы он шагнул внутрь, в тепло комнаты. Я обниму его и он прильнет ко мне, дрожа, и я прижму его к себе руками, обхватив его дрожащее тонкое тело, и чувствуя грудью через рубашку холод от его щеки. Нет, черт возьми, так нельзя. Я никогда не прощу себе, если не впущу его сейчас. Он уйдет, а я сойду с ума, оставшись здесь в пустой квартире. Я рискнул пригласить его, я был уверен, что он не придет, и чуть не сдох от ожидания, и вот теперь он здесь, мне нужно только впустить его внутрь. Он пришел ко мне. Я вскочил со стула, сунул руку в штаны, чтобы поправить там снова набухший влажный член, истекающий смазкой, и бегом бросился к двери, боясь, что, если промедлю хоть одну секунду, то решимость пропадет. Он стоял за дверью в тонкой красной пуховой курточке, с короткими для его по-тинейджерски нескладных длинных рук рукавами, едва доходившими до запястий и натянутой до самых ушей вязаной шапочке с помпоном, с большой школьной сумкой через плечо.  Его бледная кожа как будто стала еще более тонкой от холода и натянулась, как пергамент, очертив выступающие скулы. Бледные губы были почти синими, и мелко дрожали.  — Заходи скорее, ты совсем замерз! — пригласил я. Он сделал шаг внутрь и, пока я раздумывал о том, не прижать ли его в самом деле к себе, чтобы согреть, стащил с себя шапку, взлохматив волосы на голове, сбросил на пол сумку, стянув ее через голову, и принялся расстегивать курточку. — Раздевайся, — предложил я запоздало, сомневаясь, не двусмысленно ли это звучит, и намеренно неловко протянул руку к его куртке так, чтобы коснуться, будто случайно, его плеча и провести тыльной стороной ладони по его груди. — Нужно было теплее одеваться, — пожурил я, проявляя заботу и повесил куртку на вешалку. — Зима. — Да… мне не далеко от автобуса добежать, — улыбнулся он. — Просто ветер… продувает. — Идем, я напою тебя горячим чаем! — велел я и, решительно (чего стоила мне эта решительность!) взяв его за острое плечо, повел в кухню. Он был в том же школьном пиджаке, что и на фотографии. Мои пальцы наткнулись на пустоту под жестким плечом пиджака, так он был ему велик. Пиджак тоже был холодным на ощупь, и я предложил: — Снимай пиджак, так быстрее согреешься. Он не стал возражать, повесил свой пиджак на спинку стула и остался в чистенькой белой рубашке с галстуком, слишком длинным, свисающим до самой ширинки, скрывавшей — я знал — бледный, съежившийся от холода маленький пенис. Без пиджака, его узкие плечики остались трогательно беззащитными. Я поставил перед ним большую кружку и налил чай. — Хочешь рому? — решился предложить я. Он посмотрел на меня с удивлением: — Рому? Я… не пью… Я пожал плечами с деланным безразличием: — Да ладно, немного можно. Чтобы согреться. Так как? Он тоже пожал плечами, и я, достав из полки бутылку, щедро плеснул ему в чашку, грамм пятьдесят на глазок,  или даже больше. Сколько он там весит, кило пятьдесят, если не меньше? Моего 90-градусного рома за глаза хватит ему, чтобы расслабиться. Он сделал глоток, подержал во рту горьковатый от рома чай, привыкая к вкусу, медленно проглотил, прислушиваясь к ощущению, поднял на меня сразу заблестевшие глаза и нерешительно улыбнулся. — Согрелся?

***

— Ну вот, видишь, как все просто, я же говорил! — он отложил ручку и повернул голову ко мне, довольный похвалой. Его глаза блестели от выпивки, и даже бледные обычно, чуть ли не до синевы, щеки слегка порозовели. По пути из кухни в комнату, его ноги немного заплетались, он споткнулся, зацепившись за дверной косяк, и я очень естественно подхватил его, и остаток пути к столу в гостиной мы прошли с ним в обнимку. Я крепко придерживал его, обняв за тонкую талию, чувствуя ладонью мягкие движения его груди от вдохов и выдохов и наслаждаясь "бабочками", порхающими в животе от этой близости. Он не протестовал, только смущенно улыбался какой-то глуповатой отсутствующей улыбкой. Мы начали с простого. Я объяснил ему основы размерностей разных величин, как они сочетаются вместе, как из одних получаются другие, и как это все связано с формулами, которые он зубрил по своей книжке. Я стоял позади него, склонившись к столу, чтобы лучше видеть, что он пишет на листке бумаги. Правой рукой я оперся о стол, а левую небрежно положил ему на плечо, впитывая тонкую живую вибрацию его тела.  — Давай, что-то посложнее попробуем! — перелистнув пару страниц в книжке, я ткнул пальцем в новую задачку, — вот, смотри. Найти КПД. Он несколько секунд читал условие, потом снова повернулся ко мне и виновато пожал плечами. Моя рука сдвинулась чуть выше, коснувшись бархатистой кожи на шее. Я почувствовал, как член шевелится у меня в штанах и сильно сжал бедра. — Ну что? Смотри, сколько энергии израсходовано? — Я не знаю, — ответил он виновато. — Здесь мощность дана, как из нее энергию сделать? Я нагнулся ниже, так что мое дыхание слегка шевелило тонкие волосики, стоящие торчком на его макушке. Сняв руку, с его плеча, я занес ее перед ним, почти обнимая его фигурку, и прижимаясь грудью к его затылку, тоже положил ее ладонью на стол, нависнув надо мальчиком сверху и положив подбородок на его макушку. — Мощность — это «скорость энергии», — объяснил я хриплым, чужим, как мне самому казалось, голосом. Неужели, он ничего не замечает? Не слышит дрожи в голосе, не чувствует прерывистого дыхания? — Ватт — это то же самое, что джоуль в секунду. Понимаешь? Когда у тебя просто скорость есть — это метры в секунду — а тебе надо расстояние найти, ты что делаешь? — Умножаю на время, — догадался он. — 1500 ватт на 47 минут… — Только время в секундах надо, — поправил я. — Еще на 60? — Точно! Молодец! Он принялся считать на бумажке столбиком, а я выпрямился и, положив обе руки ему на плечи, пристроился сзади так, что возбужденный, напряженный член коснулся его спины через ткань брюк. От этого касания я едва не кончил сразу же. Он, кажется, наконец, что-то почувствовал и неуютно заерзал на стуле, отстраняясь от меня. Я поспешно отодвинулся и, сунув руку в карман, сильно сжал член ладонью. Все вокруг там было влажным, и мне снова казалось, что от меня исходит густой запах смазки. Было стыдно, но сейчас я все равно ничего не мог с этим поделать. — Девяносто три процента выходит? — он обернулся и посмотрел на меня с надеждой. — Не совсем, — улыбнулся я. — Это у тебя не 93, а 9300, вообще-то, надо же на 100 умножить, чтобы проценты получились. Больше 100 процентов не может быть, это ж вечный двигатель! Что-то не так у тебя, значит. Догадаешься сам в чем дело? Он вздохнул и, уставившись на листок, стал перечитывать решение. Я терпеливо ждал, мечтая о том, что он, посидев так достаточно долго, снова расплачется от своей тупости. Надежды на это, конечно, никакой не было, так что, подождав с минуту, я снова нагнулся над ним, так, чтобы случайно коснуться щекой его розового уха и подсказал, следя глазами за тем, как мягкий пушок на его щеке колеблется от моего дыхания: — У тебя там теплоемкость и удельная теплота плавления в каких единицах? Он поводил пальцем по странице: — Джоуль на килограмм? — Ну вот. А количество льда в чем дано? — А! В граммах! — он занес руку, чтобы перечеркнуть свое решение, но я остановил его: — Погоди, зачем зачеркиваешь? Все остальное правильно же. Просто подели на тысячу свой ответ! Он написал внизу листка «9,3%», обвел ответ жирным кружком и посмотрел на меня, счастливо улыбаясь. На верхней губе, справа, у него была аккуратная круглая родинка, которая необъяснимо делала его лицо чертовски милым. Мне до смерти хотелось поцеловать его в эту родинку. — Отлично! — рассмеялся я и с деланой небрежностью потрепал его голове, растрепав волосы на макушке. — Молодец! Он удивленно посмотрел на меня, но промолчал. — Пойдем, еще чаю попьем? — предложил я. — Надо отметить твой успех! — Спасибо, я… пойду, — отказался он, поднимаясь со стула. — Меня родители только до девяти отпустили. — Ну, как хочешь, — протянул я с деланным безразличием. — Смотри, холодно же на улице… Я взялся рукой за стул, чтобы отодвинуть, чтобы ему было удобнее подниматься, и, когда он оказался на ногах, сделал шаг вперед и подтолнул его корпусом. Он покачнулся и стал падать на пол. — Ой, извини! — спохватился я, подхватывая его руками.  — Что-то я неуклюжий сегодня. Подхватив его за плечи я, не в силах больше сдерживаться, развернул его лицом к себе, прижал, уткнув носом себе в грудь и сам зарылся носом в его шею, дрожа и шумно втягивая его свежий юношеский аромат. Мои руки скользнули вниз по его узкой спине и впились пальцами в худенькие ягодицы, крепко притянув ко мне его талию, так что твердый, горячо пульсирующий в такт тяжелым ударам сердца член уперся в его мягкий плоский животик. Чуть шевельнув бедром, я прижал колено к его паху, где под тканью тесных штанов прощупывался маленький мягкий бугорок. Он сжался, напрягшись всем телом,  я почувствовал, как дрожат от напряжения его слабые мышцы под моими руками. Пытаясь отстраниться от меня, он изогнул талию, сильнее прижимаясь животом к моему члену, и запрокинул вверх голову, вытянув тонкую нежную шейку с едва заметно выступающим на ней адамовым яблоком. — Что… что  вы делаете?! — спросил он пресекающимся голосом, глядя на меня полными паники влажными глазами и уперся ладошками мне в грудь, пытаясь оттолкнуть меня назад.  — Не… не надо! — Ну что ты? — прошептал я хрипло и, положив правую руку на его мягкие волосы на затылке, нежно преодолевая его слабое сопротивление, прижал его голову к себе, уткнувшись носом в волосы на макушке. — Не бойся. Я никогда не сделаю ничего, что было бы тебе неприятно. Слышишь? Никогда! Говоря это, я слегка двигал тазом так, что мой член, истекающий смазкой елозил через ткань по его дрожащему животу, и после всего трех или четырех таких «фрикций», мышцы во всем теле судорожно сжались, я еще теснее прижал к себе мальчишку, если такое вообще было возможно и бурно кончил, обильно заливая трусы и брюки изнутри липкой горячей спермой. Я отпустил его голову, и он сразу поднял на меня свою перепуганную мордашку с полными слез глазами. Боже мой, что я делаю??? Черт возьми, что я уже сделал? Мальчик громко всхлипнул, и я, делая над собой неимоверное усилие, оттолкнул его от себя и выговорил сквозь зубы хриплым, прерывающимся голосом: — Олег, тебе лучше уйти отсюда. Прямо сейчас. Он раскрыл рот, кажется, собираясь что-то ответить, но я не в силах больше сдерживать себя, заорал, сжав кулаки так, что ногти до крови расцарапали кожу на ладонях: — Иди же! Иди отсюда! Мальчишка повернулся, бросился к выходу и, подхватив на бегу свою сумку и курточку, выломился за дверь.