Если любишь, не отпускай

      Капельница как водяные часы отсчитывала мгновения жизни Павла Рыкова. Капли церебролизина равномерно падали в воздушном клапане. Заняться нечем, лежи — смотри, как капает. Не подняться, не уйти, не послать всех и все к черту. Кровоизлияние было в левое полушарие мозга, управляющее правой частью тела. Правая рука и нога почти не слушаются. Успокаивает только, что Рыков — левша, функции его ведущей стороны не пострадали, шансы на восстановление есть. Но инсульт есть инсульт: угроза инвалидности на всю жизнь. Рыков не хотел бы этого знать сейчас, но он врач, и прогноз тревожный. Полное выздоровление почти исключено. Выжить — выживет, если не случится повторный инсульт, а жить полноценно, как раньше, не сможет. Онемение конечностей, парезы, головные боли, нарушение координации и походки — это то, что его ждет. Мириться с этим невыносимо, но болезнь выбора не дает.       В больнице Рыкова терпеть не могут. Раздражительность и резкость, свойственные Рыкову последние лет десять, после инсульта обострились. Правда, выражать свои эмоции он стал медленнее, со здорового временами искры сыпались, больной — стал занудным ворчуном, выносящим всем мозг. Медперсонал мечтает как можно быстрее от него избавиться. Чужие проблемы на себя разве что Костя Кулыгин, водитель и врач пятьдесят восьмой подстанции скорой помощи, на которой Рыков работал с момента получения сертификата, готов брать. Костя — редкий человек, его Рыков почти с первой встречи захотел видеть своим другом, но вредный характер помешал. Кулыгин — Дон Кихот медицины, рыцарь без страха и упрека, исключительный экземпляр. В основном, врачи — циники. И жаловаться не на что. Рыков сам что ли сильно жалел своих пациентов? Жалел, конечно, как же без этого. Но максимально абстрагировался, обставляя лечение осмысленными и бессмысленными формальностями, расписками, дежурными фразами, отточенными до автоматизма действиями. Уставал как конь, поставленный в одиночку вспахать целину тупым плугом. Любил свою работу до безумия, как единственный смысл жизни. Что у него было-то кроме работы? Дома никто не ждал, друзей давно не было. Ради работы только вставал по утрам, шел в любую погоду на автобусную остановку. Вот пока идет, пока едет, живет. Есть смысл, есть цель. Свеча горит, и мойры не торопятся резать нить. Сможет ли он снова работать? Врач скорой помощи — инсультник? Ничего нелепее не слышал. Касалось бы кого-то другого, на смех бы поднял. А когда коснулось самого, то думал только, как вернуться. Как восстановиться настолько, чтобы снова работать. Чтобы заведующая подстанцией Ольга Арефьева не вручила обходной лист сразу после закрытия больничного. Она может, волевая женщина. Справедливая и правильная. Работать с ней удовольствие, но ради Рыкова от своих правил не выпускать на линию больных врачей не отступит.       Рыков вспоминал, как объединялись его коллеги вокруг серьезно заболевшего товарища. И деньги на операции собирали, и делегации в больницы направляли. А к Рыкову до сих пор не пришел никто. И винить в этом людей он не мог. Сам виноват. Он-то к кому ходил? Кому сопереживал? В глубине души, конечно, многим. По пятьсот рублей на лечение коллегам сдавал безропотно. Но взять да придти к кому-то в больницу? Как? Он же Рыков! Все знают, что Рыков — бездушная скотина, и никто ему не обрадуется.       С коллегами все ясно, а вот почему семьи нет, Павел не понимал. Что ж он за урод-то такой, что не смог ничего дельного создать в личной жизни? Ведь был молодым когда-то, полным надежд, нравился женщинам. Внешностью природа не обидела: высокий, голубоглазый, с мягкими чертами лица. Когда-то давно женщины говорили, что он выглядит сильным и милым одновременно. И характер был не всегда как у цепного барбоса: палец в рот не клади — по локоть откусит. Лет пятнадцать назад был похож на жизнерадостного гончего пса с языком через плечо. Правда, уходила его энергия по большей части не в личную жизнь, а в работу — в гонки по Москве на машине скорой помощи с сиреной и маячком, в азартные состязания наперегонки со смертью. Чужую смерть обгонял каждый день, а своя, оказывается, бегает быстрее. Ради чего жил? Да и жил ли вообще, если в сорок лет оказался никому не нужен. Ни одной живой души рядом.       Глядя на капельницу, Рыков видел, как идет время, воочию. В детстве так следил за секундной стрелкой, проникаясь вечным движением времени сквозь материю. Может, тогда и захотел впервые стать врачом, чтобы остановить время для тех, для кого оно сочтено. Вот только время ему и отомстило. Пока гонялся за чужими жизнями потерял свою. Много людей от себя оттолкнул, много женщин недолюбил.       Ну что, Время, поговорим как мужчина с равнодушной вечностью? Наличием острого воображения Рыков не выделялся, но в пострадавший от инсульта и безделья мозг образ Демона Времени влился легко, в виде огромной головы из остывшей черной лавы, в глазах и рту — лава раскаленная, и два круглых рожка над бровями как чашки звонка на механическом будильнике.       «Хочешь посмотреть, что ты сделал не так? — ухмыльнулся Демон Времени, — ну пойдем, Рыков».