Если любишь, не отпускай

      Первой была Диана.       Господи, как же он ее любил! Хрупкая, с тонкими запястьями, беспомощно стиснутыми кулачками и с бездонным лазурным апрельским небом в глазах. Как увидел первый раз, так и пропал на всю жизнь. Потому что и сейчас вспоминал с тоской. Жить стали вместе через пару месяцев после знакомства. Он помнил, как засыпал с ней. Она цеплялась за него, как будто боялась, что он исчезнет, если она его отпустит. На утро у Павла синяки оставались на предплечьях от ее цепких пальцев. Он выцарапывался от нее с усилием, опаздывая на работу. И был счастлив, если она не просыпалась. Потому что, проснувшись, Диана вставала у него на пути в дверях: «Паша, не уходи!» «Я не ухожу, Ди! Я вернусь. Мы с тобой отлично проведем вечер». И это почти всегда было ложью, потому что, вернувшись со смены, Паша был в состоянии только упасть и уснуть. Проснувшись, стискивал любимую в объятиях: «Моя! Не отдам никому!» И не замечал, что в квартире бардак, а его девочка заплаканная и несчастная. Разгребал все сам, готовил сам. Успокаивал Диану сам. Ей ведь тоже больно. Он уходит на сутки, она одна. Скучает.       Прожили они год. Это был год, когда Паша Рыков смотреть не мог на других женщин, вспоминая свое апрельское небо во взгляде любимой. И звонкое имя — Ди. Как колокольчик. Сентиментальный, нежный, влюбленный. Кому рассказать, что грубиян и циник Рыков когда-то был таким, не поверят. Сам не верил.       Диана хотела семью и детей. И Паша хотел вместе с ней. Пусть только она будет счастлива. Но про детей она только говорила бесконечно, и каждый раз смотрела на него, беспомощно заламывая руки: «Паш, я хочу детей, но вот ты уйдешь на сутки, и что я одна буду делать?» «Скорую вызови!» — шутил Рыков. Она не смеялась. Не смешно было, когда она каждый день все настойчивее ставила его перед выбором: или я, или работа. Без работы Паша не мог, но и без Дианы не мог точно так же. Она истерила, а он держал ее в объятиях и уговаривал: «Люблю тебя, Ди. Моя, не отдам. Не отпущу!» Однажды предложил: «Давай поженимся» и вручил медное колечко. Уж на что денег хватило. С зарплатой врача скорой не разгуляешься. Она отвернулась: «Паша, это не серьезно». Вот это задело, прошло по живому. А через неделю было: «Я ухожу, я устала». Не отпустил как всегда. Держал в этот день и следующий. Потом ушел на суточное дежурство. Дежурство выдалось на редкость паршивым. Рыкова вызвали на ДТП. Изломанный человек, вытащенный спасателями из смятой девятки, умер от банального сердечного приступа. Пока Павел колол его анестетиками и фиксировал переломы, упустил стремительное развитие острого коронарного синдрома. Потом долго смотрел в стекленеющие глаза и не мог поверить, что просчитался, что так глупо потерял пациента. Может, пациент все равно был не жилец, но умер он у Рыкова, а не в больнице. И от сердечного приступа, а не от полученных травм.       Вернулся Рыков домой как не в своем теле. Шатался и дрожал. Диана тащила к выходу сумку с вещами.       — Ди, ты куда? — спросил бесцветно и, как сейчас понимал, равнодушно.       — Я ухожу, Паша. Я устала от всего. Ты сам не видишь себя со стороны. Ты думаешь только о своей работе. А я тоже живая. Я хочу жить, а не ждать тебя сутками, а потом сидеть рядом с тобой спящим.       — Давай хоть обсудим.       Посидели за чаем, обсудили. Пришли к тому, что так будет лучше, что они расстаются по взаимному согласию. Правда, говорила, в основном, Диана. Павел после суточного дежурства кивал и вяло соглашался.       Потом проводил Диану до дверей. В последний миг хотел схватить ее за руку, но почему-то не стал. Может, просто не успел: замедленная реакция после бессонной ночи. Он выпустил ее. А потом пошел в комнату, не разуваясь, упал на кровать и уснул.       Мысленно вернувшись в тот день, Рыков загораживал собой дверь, хватал Диану в объятия и держал: «Ди, прости меня! Не уходи, пожалуйста!»       И она бы не ушла. В тот день точно. И, Рыков надеялся, во все последующие тоже. К его работе она бы привыкла. Молодая ведь совсем была! Успокоилась бы, повзрослела и привыкла. Все привыкают. Жизнь учит.       У них были бы дети. Старший сын — старшеклассник, которому бы Рыков выбивал целевое в Сеченовку, чтобы потом ходить унижаться к декану, потому что сын любил бы музыку и живопись, а не резать трупы. А дочку, напротив, учили бы музыке, а она бы бегала с мальчишками по заброшенным стройкам, бросала дымовые шашки в костер и мечтала лечить людей и собак.       И еще был бы малыш. С лазурным апрельским небом в глазах. Очень похожий на того, которого Рыков вез в больницу в тот роковой день, когда лопнул сосуд в головном мозге. Диана, как мать того малыша, тоже не доверяла врачам. Рыков помнил этот бесконечный день до деталей. Как бежал по лестнице с восьмого этажа с завернутым в одеяло малышом на руках, лифт не работал. Как Костик Кулыгин гнал по Московским улицам под гул сирены. Но все было медленно, слишком медленно. Малыш сгорал от лихорадки. Рыков был в панике. Чтобы облегчить состояние ребенка, послал Кулыгина за холодной водой. Казалось, тот бегал за канистрой вечность, потом полил ребенка, а заодно и Рыкова. Дальше Рыков ехал с горящим мокрым ребенком, и сам сидел мокрый и горячий. В ушах звенело, голова взрывалась от боли. Прижимал к себе ребенка, как будто это чем-то могло помочь. Как своего, родного. Вбежал в больницу. Как всегда наперегонки со смертью. А уж у смерти этого малыша он обязан был выиграть. Передал реаниматологам с рук на руки. И все. Дальше не помнил ничего. Только апрельское небо в глазах. За глазами чужого малыша — свой, нерожденный у них с Дианой.