На двоих

Зенитсу усердно работал каждый день, ведь на носу был переходной экзамен в музыкальной школе. Ему дали разучить три произведения полгода назад, но он оставил все на последние недели, так что времени оставалось катастрофически мало, и он жутко психовал, выдавая громкие кластеры, если не выходило играть как нужно. Его сбивал недосып и собственный ноющий голос в ушах. Мысли о бесполезности, никчемности роились в голове и не давали сосредоточиться, ведь думать не о нотах, а про себя — непростительно. Он сбивался почти в конце сонаты, пальцы предательски дрожали, нажимая ре-бемоль, вместо диеза. Зенитсу не мог остановить поток слез, стекающих по щекам, падающих на ноты, до красноты затирал глаза и долго-долго смотрел на отрывок, который не выходил, словно не мог его прочитать. Кайгаку иногда помогал, гневно хмурил брови, но крепко держал руку Зенитсу в своей, показывая, как правильно, как нужно. Он делал это не из-за доброты, а потому что достало слушать до двух часов ночи всхлипывания и повторяющееся «я бесполезный», что было ничуть не правдой. Агацума невероятно талантлив и все это знали; его слух безупречен и это выводило Кайгаку из себя, ведь как можно не верить в свои силы, коль ты так одарён. Он нажимал на клавиши аккуратно, почти нежно и внимательно следил за тем, как повторяет Зенитсу. У того глаза светились счастьем, улыбка расползалась по лицу, когда осознание правильного звучания ноты отдавалось в голове. Кайгаку смотрел на его улыбку, но ответить ничего не мог. Он слышал вслед пожелания спокойной ночи, но никогда не отвечал ничего, уходил молча, все так же морща брови. Спать после было трудно, ведь стоило закрыть глаза, как перед глазами светлое пятно и яркие золотые глаза, такие отчего-то счастливые. Когда Куваджиме стало хуже, он отказался от лечения в больнице, просил Зенитсу перестать задерживаться с ним в одной комнате и продолжать готовиться к экзамену, однако тот не слушал и иногда прогуливал школу, лишь бы успеть вовремя принести дедушке таблетки и стакан воды. Он рассказывал истории, которые происходили с ним в школе, многое о своих друзьях — без умолку тараторил, не жаловался на трудности и плохую успеваемость, лишь бы не расстраивать дедулю, не прислушиваться к нездоровому кашлю, неправильному ритму сердца, слабому голосу. Из-за усталости и пропусков он опустился в рейтингах и единственным выходом оставалась учеба поздно ночью, но Зенитсу не мог играть на фортепиано, чтобы не разбудить никого. Он желал, чтобы Кайгаку сдал свои экзамены в университете, а дедуля крепко выспался. Танджиро предлагал свою помощь в домашнем задании, говорил, что может делать его за Зенитсу, лишь бы тот досконально сыграл на экзамене. Он переживал за друга, тяжело переносил его упадок настроения и всегда-всегда старался приободрить. Агацума был беспредельно признателен за эту доброту, но не мог принять помощь, иначе чувство никчемности сожрет его — он хотел справиться один, стать сильнее и с достоинством пройти этот период своей жизни, ведь таких критических ситуаций будет еще множество, а он и одну не в состоянии побороть. Так что Зенитсу благодарил Камадо, крепко стискивая его плечи, но не принимал помощи. Танджиро был его опорой, его поддержкой, но нельзя же постоянно полагаться лишь на него — он знал это. В выходные дни в доме с утра до вечера разносилась лирическая мелодия, отточенная до совершенства, с ре-диезом и диминуэндо в конце. Зенитсу слышал похвалу от дедушки, вперемешку с нарастающим кашлем и влажными хрипами в легких. Он обещал мальчику, что поправится, но жизненная сила с каждым днем покидала его, лишь улыбка оставалась на лице, полная гордости, счастья и благодарности. Кайгаку был рядом, когда Агацума последний раз представил свое произведение, сыгранное без ошибок, досконально попадающее в ритм. Он расслабленно прикрывал глаза, а пальцы больше не дрожали в попытке найти нужную ноту — все было четко и уверенно. Кайгаку подпирал ладонью подбородок и рассматривал покрасневшие веки Зенитсу. Он снова плакал — беззвучно, со стеклянным лицом сидя на полу, сжимая тетрадь по математике в одной руке и ноты в другой. Кайгаку поймал себя на мысли, что хвалит его, ведь Зенитсу смог собраться с силами и выдать что-то столь идеальное. Он бы не смог, сломался, отступил. Так было с одним важным выступлением, когда стоило выронить смычок, как паника охватила все тело и он не мог пошевелиться, пока его не заставили уйти со сцены. Чувство отвращения проскользнуло в голове, и Кайгаку быстро ушел, так ничего и не сказав. Танджиро прижимал Зенитсу к себе, крепко обнимая, пока тот плакал от облегчения у него на плече, громко кричал на весь коридор, что сдал экзамен. Танджиро вдыхал ароматы цветов, персика и счастья, он был рад видеть Зенитсу таким — веселым, громким, чувствительным, а не вымотанным, истощенным, тихим и подавленным. Он бы все сделал, лишь бы Зенитсу был самим собой всегда. Зенитсу Агацума был счастлив в тот день и бежал домой со всех ног, чтобы рассказать дедушке и Кайгаку. Он распахнул двери с криками «я дома!» и ворвался в комнату Куваджимы. Звук смерти сковал его, парализовал конечности, отнял дар речи. Он не мог пошевелиться, лишь смотрел, как Кайгаку стоял с нечитаемым выражением лица над кроватью дедушки. — Он умер в одиночестве, — обронил Кайгаку и вышел из комнаты. В тот день Зенитсу не мог поделиться своей радостью, ведь его самый дорогой на свете человек был мертв. Его не было дома, его не было рядом всего один день. Его поглотили чувства тоски, скорби и безграничной ненависти к себе самому. Он упал на колени, сжал покрывало и горько заплакал, утыкаясь лицом в сморщенную ладонь дедушки, многократно извиняясь за то, какой он бесполезный, никудышный и слабый. Слабый, чертовски слабый. Кайгаку не пришел на похороны, не пришел и после. Его не было дома несколько дней. Зенитсу был слишком подавлен, чтобы думать об этом — так он себе говорил, но на самом деле было грустно и обидно быть одному. Он в полном одиночестве справлялся со своей утратой, как мог: не ходил в школу, не отвечал на звонки, не выходил из комнаты, укутываясь в одеяло с головой и днями напролет плакал, вспоминая добрую улыбку дедули. Звук стыда отдавался в голове. Он корил себя за то, что его не было рядом в момент смерти дедушки; ругал за трусость ответить на звонок Танджиро; чувствовал отвращение к своему нерешительному характеру, который доставлял столько проблем в его жизни. Он понимал, что мог положиться на Камадо, прекрасно понимал и от этой мысли становилось дурно. Ему было так совестно вновь и вновь просить его побыть носовым платком, выслушать, поддержать, ведь он и так делал это, напрочь забывая о собственных проблемах. Агацума взял в руки телефон и зарыдал еще громче, прижимая устройство к груди. Ему так тяжело быть одному, что хотелось уйти вслед за дедушкой, а от таких идей очень сложно отказаться. Нужно лишь набрать номер единственного человека, готового быть с ним в самые трудные моменты жизни, очередной раз довериться ему и тогда станет легче, а ужасающие мысли уйдут прочь. Щелчок замка заставил Зенитсу вздрогнуть и подскочить с кровати. Он вылетел из комнаты, спотыкаясь об порог и падая, до ссадин сбивая колени. Он мчался на первый этаж вниз по лестнице, стараясь не свалиться, еле удерживался на ватных ногах. Он остановился с широко распахнутыми заплаканными глазами. У порога стоял Кайгаку — с мокрыми волосами, одеждой и стеклянным взглядом. Его подавленность была такой несвойственной, непривычной и чуждой. Вдруг Зенитсу охватила невероятная злость, он подбежал к парню и схватил его за грудки, встряхивая: — Ты же мог остаться здесь, со мной! Зачем ты сбегал? — злое, осуждающее выражение лица Зенитсу сменилось отчаянием, он задрожал всем телом, опустил голову и навзрыд заплакал, его речь было сложно разобрать, голос осип, слезы стекали по щекам и глухо капали на пол. Кайгаку отвел раздраженный взгляд куда-то в сторону, нахмурил брови и попытался отстраниться — его это бесило, он хотел побыстрее свалить от этого сопляка. — Не нужно… — Зенитсу сжал мокрую куртку Кайгаку в кулак, а затем прижался всем телом, неуверенно обвивая трясущимися руками его шею, утыкаясь в нее носом. Слезы неприятно стекали по горячей коже вдоль пульсирующей артерии, впитываясь в ткань свитера. — Не нужно держать все в себе! Отголосок испуга раздался в маленьком черном сердце, и Кайгаку лихорадочно приложил руку к плечу Зенитсу в попытке отстраниться. Его тело словно сковало, и он не мог сдвинуться с места. Капельки дождя стекали с кончиков темных волос. Он боялся, безумно боялся показать слабость и вмиг яростно отдернул от себя рыдающего Агацуму, отчего тот споткнулся и упал на пол, ошеломленно смотря в темно-зеленые глаза. — Ты ни черта не знаешь обо мне и о моих чувствах! Так какого хрена ты лезешь не в свое гребаное дело?! — свирепо выплюнул Кайгаку, стягивая с плеч мокрую куртку, швыряя ее на пол. Он не мог позволить какому-то мелкому сопливому пацану рыться у себя в душе, словно тот смыслил в чем-то. Как он мог, если Кайгаку сам не знал, что скрывалось в глубине его мрачного сознания. — Ты не один, слышишь?! Теперь мы остались только вдвоем, и мы должны заботиться друг о друге! — Зенитсу судорожно вытирал слезы, безостановочно стекающие по щекам. Его голос почти охрип, но он продолжил говорить. — Так хотел бы дедуля… Он очень хотел, чтобы мы были вместе всегда и поддерживали друг друга. Кайгаку, пожалуйста… В сердце предательски защемило, отчего Кайгаку содрогнулся и сжал свитер на груди. Он не смел повернуть голову и взглянуть в лицо Зенитсу — если он это сделает, то пропадёт. До невозможного сильное омерзение охватило дух, безжизненное выражение лица сменила злость, пылающая и роящаяся в голове. Звук удаляющихся шагов разнесся по комнате. Настала мертвая тишина. Он ушел, а Агацума остался сидеть на полу, беззвучно роняя слезы на ладони.