На двоих

Танджиро заметил, что Зенитсу стал молчаливее. Его отрешенность настораживала. Сколько бы Камадо не пытался приложить усилий, чтобы это исправить – не выходило, словно внутри его друга надломилось что-то чрезмерно хрупкое, и он не был готов этим ни с кем поделиться, открыть душу, лишь выдавливал из себя фальшивую улыбку, будто и не произошло ничего. Танджиро знал только, что у Зенитсу умер дорогой человек – его дедушка Джигоро Куваджима. Он сказал об этом по пути домой холодным осенним вечером. Танджиро тогда долго-долго держал руку Агацумы в своей, нежно перебирая пальцы и смотрел в покрасневшие от слез глаза. Зенитсу только и мог выжать натянутую улыбку, обнять друга на прощание и уйти. Они не смогли разделить радость от успеха феноменальной игры на фортепиано Агацумы на экзамене, не смогли поговорить о произошедшем. Танджиро понимал, что их дружба портится, исчезает, и он чувствовал вину, что не может ничего сделать, не может помочь, оказать хотя бы мизерную поддержку человеку, который ему очень важен. Он звонил Зенитсу перед сном, слушал его приглушенный голос, желал спокойной ночи и думал всю ночь напролет, что нечто важное ускользает у него из рук и если он ничего с этим не сделает, то потеряет его. Зенитсу отпросился с урока физкультуры сказываясь на плохое самочувствие, но вместо того, чтобы пойти в медпункт, он заглянул в музыкальный класс. Здесь они впервые познакомились с Камадо Танджиро. Тогда ему в лоб прилетела коробочка из-под персикового сока, но тот даже не отреагировал — настолько сильно он был заворожен игрой мальчика с пшеничными волосами и большими удивленными глазами. Они тогда болтали до самой темноты: Зенитсу хвастался своими навыками игры на фортепиано, Танджиро рассказывал про Иноске и Незуко, с которыми стоит обязательно познакомиться. Так они и стали друзьями. Зенитсу был действительно счастлив, вся его печаль и одиночество улетучились, не оставляя и следа — все заполнил своей добротой Танджиро. Он провел пальцами по крышке фортепиано, собирая осевшую пыль, сел на край банкетки и судорожно выдохнул. Ощущение, как будто вечность не играл, не дотрагивался к привычным черно-белым клавишам инструмента. Они казались чуждыми, нереальными. Но мелодия сама собой связалась во что-то проникновенно грустное, словно музыка исходила из самой его потрепанной души. Он перебирал клавиши, легко скользил от одной октавы к другой, мягко нажимая на педаль. В глазах поплыло, на руки начали капать соленые капли — как раз достигая крещендо — Зенитсу не сдержался и горько заплакал, падая на клавиши лбом, издавая громкий противный звук. Он так хотел бы иметь возможность повернуть время вспять и успеть сказать дедушке все, что было в мыслях, не ссориться с Кайгаку и… Шершавая ладонь опустилась на голову Зенитсу. Он встрепенулся и поднял взгляд на Танджиро, который ласково улыбался, проводя пальцами по мягким светлым волосам. Его вид был таким нежным и умиротворенным, что у Зенитсу засосало под ложечкой. Он не заслуживал иметь такого прекрасного друга. Что ему нужно сделать, чтобы отплатить ему той же добротой? Танджиро услышал доносящуюся мелодию, когда шел по коридору мимо музыкального класса. Проходя барабанные перепонки, они достигала органа слуха, чувствительно обволакивала разум, проникая в самые потайные уголки сознания. Такая вымученная, но не менее приятная, напоминающая о том дне, когда запах персикового сока витал в воздухе, а изучающе-гневный взгляд янтарных глаз был устремлен прямо на него. Тогда Зенитсу был возмущен внезапным гостем, которому довелось услышать неудачную игру, отчего и запустил чертову пустую коробочку в крепкий лоб. Когда Агацума смягчился, то думал, что это он так постарался и оставил шрам, но Танджиро поспешил его успокоить. Легким движением руки Зенитсу притянул Камадо за локоть, усаживая на банкетку, крепко сжал его в объятиях и не стеснялся рыдать во весь голос над его ухом. Танджиро вздохнул, но был совершенно не против — Агацума и так слишком долго носил в себе всю боль, что успела накопиться за несколько недель в его сердце. Он гладил Зенитсу по спине, пальцами мягко проводя вдоль позвоночника, перебирал кончики волос на затылке, едва уловимо касался мочек ушей, отчего Зенитсу вздрагивал и сильнее зарывался лицом в уютную область между плечом и шеей. Серьги Танджиро щекотали его щеки, отчего-то в груди появилось чувство облегчения и мучительно сладкое ощущение поддержки. Он так хотел этого, так ждал, хотя и боялся сделать шаг навстречу, как делал всегда, падая в надежные руки Танджиро, которые никогда не отпустят его. Зенитсу всхлипывал и улыбался, тараторил о том, что он чувствует, о череде событий, которые истерзали его и без того хрупкую душу. Камадо знал, что он не слабый, а очень-очень сильный, ведь только такой человек может позволить себе открыть душу перед кем-то, ничего не скрывая. Он вдыхал запах солнца, вперемешку с петрикором, думая о том, что ни в коем случае не оставит Зенитсу одного. Дорога домой была слишком короткой, чтобы они успели насладиться возобновленным общением. Зенитсу будто заново расцвел — он улыбался без фальши и долго-долго махал Камадо на прощание, пока тот не скрылся за домами улицы. Возвращаться домой совершенно не хотелось, видеть человека, с которым ты не можешь больше говорить без злости. Раньше тоже отношения не клеились, однако теперь их совсем нет — пустота, такая безграничная, туманная и вязкая, окутывающая все тело, отнимала возможность верить в лучшее. Чувство уверенности и легкости пропадало с каждым шагом, сокращающим расстояние от школы до дома. Агацума сжимал лямку рюкзака до бледности костяшек и взгляд его становился все более поникшим. — Я дома… — тихим эхом разнеслось по пустой прихожей. Зенитсу снял обувь и поставил в шкаф. Он услышал возню на кухне: что-то жарилось в сковороде, стук тарелок, шум воды. Любопытные глаза неуверенно выглянули из-за шторки и широко распахнулись от удивления — это Кайгаку готовил ужин. Он стоял у плиты в наушниках, так что не услышал, когда Зенитсу вернулся домой и продолжил нарезать овощи. Агацума опустил голову, тяжело вздохнул и развернулся, чтобы уйти. Где-то внутри живота раздался ревущий шум — это был звук голода. — Ш-ш-ш, потом! Кайгаку вынул наушник из уха и недоуменно уставился на Зенитсу, который отчего-то зарделся до кончиков ушей. Густые светлые брови поползли вверх от собственной несуразности. Он кинул рюкзак на пол и быстро ретировался к себе в комнату. На столе стояли две пустые тарелки, у каждой лежали палочки. Кайгаку закатил глаза и продолжил готовить ужин. Через полчаса телефон Зенитсу завибрировал, оповещая его о пришедшем сообщении. Он очень обрадовался этому, ведь это скорее всего Танджиро! Они обещали друг другу еще поговорить перед сном, чтобы Агацума восполнился поддержкой и с новыми силами взялся за учебу, фортепиано и налаживание морального здоровья. Но, к сожалению, это оказалась лень Кайгаку подняться к нему в комнату: «Спускайся жрать». Агацума непонимающе выгнул брови, его охватило негодование. Он начал яростно печатать ответ, а затем стер и решил-таки спуститься вниз. Он стоял у порога кухни, прикрываясь шторкой, словно его нельзя было обнаружить. Кайгаку действительно приготовил не только себе и это очень удивило Зенитсу. Он заметил на себе хмурый взор из-под густых бровей и неуклюже зашел, присаживаясь на край стула. Они ели в полной тишине, лишь стук палочек об тарелку ее нарушал. Зенитсу много раз подавлял в себе желание заговорить, спросить о делах, о чем угодно, лишь бы не молчать. Но в голову лез последний разговор между ними, полный ненависти взгляд Кайгаку, его ядовитые слова и полное игнорирование существования Зенитсу несколько недель подряд. Что теперь на него нашло — он не знал. Может совесть проснулась, а может он наконец-то почувствовал тягучее одиночество, серое и противное, которое поглотило его и вынудило принять решение посидеть в компании за ужином. Впрочем, их молчание продолжилось и больше Кайгаку не принимал попыток поговорить, как и Зенитсу.